Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
– Слезать не собираешься, да? – Взгляд его заметался по сторонам, он схватил со стола фарфоровую банку и запустил ее в Шан Сижуя. Откуда ему было знать, что банка до краев заполнена пудрой, она не только не долетела до Шан Сижуя, но содержимое ее оказалось на голове самого Чэн Фэнтая, покрыв его лицо тонким белым слоем.
Шан Сижуй захихикал у себя на балке, актеры труппы «Шуйюнь» заулыбались вслед за ним: когда еще они увидят второго господина Чэна в таком неприглядном виде? Но рассмеяться во весь голос никто не осмелился, все бросились отряхивать Чэн Фэнтая. Тот прекрасно расслышал смешок Шан Сижуя, и для него он прозвучал как вызов. Охваченный безудержным гневом, он схватил складной веер и швырнул его в Шан Сижуя, причем на этот раз попал актеру точно в колено, отчего оно легонько заныло. Глядя на Чэн Фэнтая, Шан Сижуй скривил губы, а затем пустил в ход всю свою ловкость и прямо на плоской узкой балке, подражая коротышке У Далану[93], согнулся в три погибели и пополз на коленях в сторону окна. Чэн Фэнтай яростно вскричал:
– Шан Сижуй! Только посмей! Только посмей сбежать, увидишь, что будет! Мы с тобой еще не закончили!
Шан Сижуй взглянул на него и, кувыркнувшись, бросился из окна! От злости у Чэн Фэнтая искры из глаз посыпались, он оттолкнул Ян Баоли, стряхивавшего с него пудру, выхватил у него из рук полотенце, вытер лицо, затем швырнул полотенце на пол и собрался уже в погоню. И тут Шан Луншэн открыл глаза и позвал его:
– Второй господин Чэн!
Чэн Фэнтаю пришлось остановиться. Шан Луншэн выпрямился во весь рост и, сложив руки в приветственном жесте, поклонился Чэн Фэнтаю:
– Третий брат не разбирается в жизни, с самого детства его мысли занимал один лишь театр, и потому человеческие его качества оставляют желать лучшего. Если он чем-то оскорбил второго господина, я приношу вам извинения от его имени и, разумеется, как следует его проучу вместо вас.
Чэн Фэнтай поклонился в ответ:
– Старший господин говорит со всей серьезностью! Он меня не оскорблял, это мы шутим так.
Чэн Фэнтай уже удостаивался чести лицезреть методы воспитания Шан Луншэна: обычно тот у него на глазах задавал младшему брату хорошую трепку, цель которой была умиротворить Чэн Фэнтая. Однако это лишь еще сильнее его возмущало, он ведь не маленький ребенок, который, проиграв в драке, бежит к главе рода за защитой, почему они с Шан Сижуем не могут сами разрешить свои разногласия? Чэн Фэнтай перебросился с Шан Луншэном парой вежливых фраз, и бросаться в погоню за Шан Сижуем было уже неприлично. Только он ушел, как Шан Сижуй заглянул с улицы в окошко:
– Ушел?
Шан Луншэн указал на пол:
– Слезай!
Шан Сижуй кувырком скатился вниз, живо напоминая огромного разноцветного кота. Костюм его промок в снегу, Шан Сижуй стремительно его скинул и вручил Жэнь Лю. Тот спросил:
– Где хозяин выучился искусству карликовой походки? И ведь не отличишь от настоящего!
Шан Сижуй бросил на него злобный взгляд.
Шан Луншэн откашлялся, и все разбежались кто куда. Шан Луншэн с его характером если и решал вмешаться в дела младшего брата, то сперва колотил его, а потом уже спрашивал. Но на сей раз Шан Луншэн не торопился пускать в ход кулаки.
Чем бы Шан Сижуй ни прогневал Чэн Фэнтая, он выместил на нем злобу за несправедливую обиду и вернул себе веселое расположение духа, даже напомнил отчасти себя прежнего. При виде довольного младшего брата Шан Луншэн остро ощутил собственную пристрастность, у него уже язык не поворачивался ругать того. Он сказал:
– Нельзя прятаться всю жизнь, если есть между вами какие-то недомолвки, лучше сразу разобраться.
Шан Сижуй опустил голову и ничего не ответил.
Он боялся, что в порыве гнева Чэн Фэнтай скажет что-то обидное, о чем и сам потом пожалеет. Да и понимал прекрасно, что сейчас ему не следует волноваться, вот и избегал встречи. Чэн Фэнтай больше не приходил в дом Шана, зато, как нарочно, несколько раз заглядывал за кулисы под предлогом, будто ему нужно повидать Лаюэ Хуна. Тот твердо решил вступить в армию, и последние дни ему приходилось тяжко в труппе «Шуйюнь». Шан Сижуй, подавая пример остальным, обходился с ним холодно, и потому прочие члены труппы не решались с ним заговаривать, нарочно не ставили его в спектакли, отчего каждый его день в театре растягивался в томительном ожидании, когда же Чэн Фэнтай заберет его в часть. Тот приходил чуть ли не каждый день, перекидывался с Лаюэ Хуном парой фраз и сразу уходил, никаких новостей о грядущем отъезде не сообщал. На самом-то деле он приходил посмотреть, как этот маленький паршивец выпутается из положения. Чэн Фэнтай знал, что Шан Сижуй намеренно выместил на нем гнев за несправедливые обиды, нанесенные ему другими. Но разве Чэн Фэнтай что-то ему задолжал? Он заслужил все эти мучения. Только понапрасну тратил на этого актера свои душевные силы столько лет!
Шан Сижуй тоже беспокоился, но просить у кого-то совета ему было неловко, вот он и крутился волчком, набираясь смелости, пока наконец не позвонил Чэн Фэнтаю. В телефонной трубке сообщили, что звонит господин Тянь – Чэн Фэнтай даже слушать не стал; следующий звонок поступил уже от господина Шана, и его Чэн Фэнтай проигнорировал. Когда Шан Сижуй давал спектакли, юные актеры прибегали к нему с докладом, мол, второй господин Чэн пришел, сидит в отдельной ложе. Но едва Шан Сижуй заканчивал петь, не успевал еще сойти со сцены, Чэн Фэнтай уже вскакивал с места и покидал зал, не медля ни минуты. У Шан Сижуя глаза на лоб лезли от изумления, посторонние-то считали, будто актеры преуспели в искусстве лести, откуда им было знать, что Шан Сижуй подобен изнеженному молодому господину, его вечно носили на руках, а стоило ему оступиться или же оговориться, непременно находился тот, кто подставлял ему плечо, улаживал недоразумение от его имени. А тут ссора с Чэн Фэнтаем, неумолимо надвигающаяся глухота – от одной мысли об обрушившихся на него несчастьях у Шан Сижуя опускались руки, он умирал от тоски.
Так все тянулось вплоть до марта, когда в День пробуждения насекомых[94] глохнущий Шан Сижуй вновь давал представление. Теперь он репетировал без четкого расписания, когда слух
