Пташка Барса - Ая Кучер
А нельзя. Пока нельзя. И это бесит.
Каждую ночь её представляю. Как натягиваю. Как она на мне извивается. Как взмахивает рыжими волосами, двигаясь на моём члене.
Как улыбается, выдыхая моё имя вместо молитвы.
Никогда не думал, что поплыву от бабы. Тем более – от такой.
Сука. Всегда ведь знал: от баб одни проблемы. И вот сейчас тоже – ебучие проблемы. Потому что поплыл.
Потому что мысли только о ней.
Приходится собраться, сжав зубы. Очистить башку и заняться делами. Обсуждаем с Самойловым поставку.
Обсуждаем схему. Быстро, чётко. Поставки, маршруты, точки контакта. Риски, подмены, связи.
Мозг работает, будто натянутый трос – скрипит, дрожит, но держит.
Самойлов выкладывает на стол бумаги, схемы, расчёты. Я сразу режу всё, что не выдержит давления. Он спорит, я отвечаю.
Решаем те проблемы, что снова вылезли. Находим новый вариант, где можно груз принять.
– Проблемы будут, – предупреждаю. – Чужие ангары. Чужая территория.
– Знаю, – отрезает Демид. – Решу. Всё быстро должно пройти. Никто не засечёт.
Киваю. Самойлов берёт эту часть на себя – ему и отвечать. Решаем дальше.
Во рту сухо, перед глазами рябит от дыма. Но зато заканчиваем с основными вопросами.
Новая схема готова. Можно работать.
– Договорились, – кивает Самойлов. – Так и сделаем. Бля. Ещё момент забыл.
– Какой?
– Щас, там новые доки привезли. У помощницы.
Я сжимаю челюсть. Плечи каменеют. Ненавижу, когда план дрожит. Когда добавляют сверху.
Самойлов делает два коротких, резких удара по двери. Гул отдаётся внутри черепа.
Щёлк. Дверь открывается.
И я окончательно хуею.
Потому что в помещение влетает моя пташка.
Глава 56.1
Пташка залетает в камеру, будто на праздник. Светится вся, мать её. В руках – кипа бумаг, прижала к груди, как подарки.
Щёки красные, глаза – будто фонари. Прикусывает губу, смотря на меня лукаво.
Одетая строго. Юбка, блузка, каблуки. Рыжие волосы собраны, но несколько прядей вырвались, цепляют лицо.
Такая, блядь, деловая. Умная. Вся такая «по делу». Только вот грудь из-под блузки так и норовит вывалиться, а юбка открывает длинные ноги.
В животе взрыв, в паху – пожар. Пальцы чешутся, чтобы притянуть её, вжать в себя, прижать лбом к стене и зашептать на ухо всё то, что скопилось за эти дни.
– Помощница адвоката, – подмигивает Самойлов. – Тоже получила пропуск.
Я пытаюсь скалиться. Серьёзно. Щека дёргается, но, сука, ебучая улыбка всё равно лезет. Настолько тупо рад, что аж злость берёт.
– Это что за подгон? – уточняю. – В честь чего?
– По правилам, одну её я оставить не могу, – разводит руками Самойлов. – А значит – буду наблюдать за вашим цирком. А мне это пиздец как заходит.
– Себе, блядь, девку для развлечений найди. Поебанутее и проблемнее. Она тебе быстро цирк устроит.
– Не, я без этого. Со стороны наблюдать забавно. Но сам в такую хуйню я никогда не полезу. Мне проблемные не нужны.
Похуй сейчас на слова Самойлова. Мне сейчас вообще на всё плевать. У меня в центре камеры – моя пташка.
Моя, блядь. Стоит, сияет, будто солнце в эту тюрягу занесли.
Во рту – сухо. Ладони чешутся. Желание вырывается наружу, как зверь. Она здесь. Вернулась. Сама пришла.
Щелчок замка – и у меня нет ни секунды на сомнения.
Делаю шаг, потом рывок. В один вдох хватаю её за руку, затаскиваю в угол – туда, где обзор камер не ловит.
Спина к стене. Моя грудь – к её груди. Вжимаю. Не оставляю ей ни сантиметра воздуха. Моя.
Вернулась – значит, знала, что делает. Значит, хочет. Значит, будет стоять тут, пока я не утолю жажду.
– Опять, блядь, к Самойлову попёрлась? – рычу, пальцы обхватывают её подбородок, запрокидываю вверх.
Пухлые губы девчонки дрожат. Дышит быстро. Грудь ходит ходуном. Взгляд – дерзкий, но в нём искрит.
– Опять плохое решение? – выдыхает, улыбаясь.
– Охуенное, пташка.
Впечатываю губы в её. Пальцами зарываюсь в волосы. Вжимаю в себя. Целую так, будто хочу прожечь поцелуем насквозь.
Она всхлипывает. Дрожит. Пытается вдохнуть – а я не даю. Целую грубо, жадно, вгрызаюсь, как волк.
Нижнюю губу – кусаю. Верхнюю – втягиваю. Наслаждаюсь всем. Каждой, сука, реакцией.
Пиздец как не хватало. И её тихих всхлипов, и податливых горячих губ.
Пальцы срываются вниз, сжимают её талию. Потом бедро. Провожу рукой по юбке, сжимаю, тискаю, как хочу.
Потому что можно. Потому что она моя. Потому что я взорвусь, если не полапаю её прямо сейчас.
Она хватается за мои плечи, чуть ли не впивается ногтями. Стонет сквозь поцелуй.
Её тело греет меня через одежду. Её запах – шальной, еле уловимый, срывает башню.
Утопаю в этом поцелуе, как ебанутый. Торчок, дорвавшийся до желанной дозы.
– Вы хоть третьим пригласите, – хмыкает Самойлов. – Куколдом я не планировал быть.
– Нахуй иди, – отрываюсь я от сладких губ. – Куколдом и не получится. Я тебе нахуй глаза вырву, если глянешь в эту сторону.
Самойлов хрипло смеётся. Но мне похуй. Пташка рядом. Реально рядом. И это единственное, что держит меня от того, чтобы не перегрызть глотку всем, кто в комнате.
Я хватаю её обратно, будто только на секунду отпускал. Взгляд у неё распахнутый, зрачки широкие, дышит часто.
Что за хуйня со мной? Никогда так не радовался чьему-то присутствию. Никогда не скучал. Никогда не тянуло так, будто без дозы сдохну.
Я же, сука, не про это. Не про чувства, не про скучать. Я ломаю, трахую, пользуюсь.
Смотрю, как мнутся, когда их держат за горло. А сейчас – держу за талию, и это будто ебаная религия.
Снова накрываю её губы. Прикусываю, рыча. Девчонка вздрагивает, но не отталкивает.
Губы разлетаются под давлением, язык врывается внутрь. Она глотает воздух, а я – её. Её дыхание, её вкус, её присутствие.
Мир – пыль. Самойлов, его хмыканье, потолок, стены, камеры. Всё – нахуй. Только она.
Пиздец как хочу её. Хочу трахнуть. Прямо тут, сука. Прижав, не спрашивая. Чтобы всхлипнула, чтобы выгнулась, чтобы дрожала.
Целовать хочу. Даже ебучие нотации слушать – тоже хочу.
Поцелуя мало. Сука. Как выжженному пустыней – каплю воды на губы. Мало, блядь. Не насыщает. Только злит.
Девчонка вся трясётся, дышит часто, грудь ходуном. А я будто
