Пташка Барса - Ая Кучер
В паху давит так, что весь контроль нахуй тает. Не просто хочется – надо. Жажда. Дикая.
Как будто кто-то подсадил меня на неё, на эту пташку с задором и глазами, в которых, сука, чертова буря.
Я уже знаю, как она всхлипывает, как выгибается, как цепляется за меня. И это делает хуже.
Потому что теперь мне нужно не просто вкус – а вся. Полностью. До костей. До последнего вздоха.
– Привет, – выдыхает она, когда отпускаю. – Я скучала.
– Правильно делала, – хмыкаю, обжигая взглядом. – За не-скучание наказание полагается.
– Ты не смотри, что у меня лопатки нет. Я и папкой могу стукнуть!
Смелая. Отбитая. И это не бесит, а только сильнее заводит. Мне начинает заходить её ебанутый характер.
Обнимая девчонку, тяну к столу. Скоро вертухаи проснутся и начнуть проверять, почему в слепой зоне.
Дёргаю свободный стул. Устраиваю рядом с моим, усаживая девчонку.
– Не думал, что доживу до такого, – ржёт Самойлов. – Когда девка тебе угрожать будет.
– Не завидуй, – отрезаю. – Договорился как?
– Через своих людей. Но всё по документам проводили, Барс. Официально. Адвокат и помощница.
– И? К чему ведёшь?
– Что свалить я не могу никак. Правила. И это не свиданка, а деловая встреча по бумагам. Так что держи себя в руках. Или, скорее, в штанах.
– Захлопнись.
– Я-то могу и помолчать. Но на встречу осталось полчаса. И любая херня, которую ты хочешь сделать, будет проходить под моим присмотром. Готов на тройничок?
Сука. Если я ебну Самойлова, чтобы не палил, как я девчонку зажимаю, много времени выиграю?
В принципе, должен всё успеть.
Глава 57
Пташка сидит рядом. Так близко, что я чувствую тепло её бедра сквозь ткань. Так близко, что запах её кожи режет концентрацию.
И так, сука, далеко, будто между нами бетонная стена. Я не имею права.
Вертухаи за дверью. Камеры везде. И, как контрольный выстрел, Самойлов напротив – развалился на стуле, лыбу давит, будто мы тут на светском рауте, а не в ебаной клетке.
Пташка шевелится рядом. Совсем чуть-чуть. Перекидывает ногу. Юбка шуршит. Каблук царапает пол.
И всё. Этого достаточно, чтобы внутри рвануло. Тело реагирует первым. Как у зверя. Без разрешения мозга.
Жар сползает вниз. Мышцы напрягаются. Челюсть сжимается так, что хрустит.
Я могу сломать людей. Могу рулить толпой. Могу держать под контролем подвал, сделки, маршруты, кровь и хаос.
Но, блядь, не могу даже нормально дотронуться до своей женщины, потому что камеры.
Самойлов ловит мой взгляд. И улыбается шире.
А у меня, сука, зудит от желания вмазать ему, чтобы прекратил зубы сушить.
И при этом, блядь, ещё сильнее бесит то, что Самойлов помог. Привёл ко мне пташку.
И я, вроде как, благодарен должен быть. Только Демид – та ещё сука. Не верю я, что он по доброте душевной это сделал.
Да и на то, что просто угорает над ситуацией из первого ряда – тоже не сильно ведусь.
Я чувствую, что под этой ухмылкой что-то ещё. Тонкий расчёт. Мелкий, сука, крючок.
Самойлов мне никогда не был другом. И не будет.
Мы не из тех, кто жмёт руки и верит словам. Мы из тех, кто считает выстрелы и долги.
Иногда наши линии сходились – по деньгам, по маршрутам, по общим врагам. Иногда – расходились так, что были в шаге от войны.
Самойлов слишком умный, чтобы быть надёжным. Я – слишком прямой, чтобы быть удобным.
Мы всегда были в напряжении. Как два хищника, которые сидят у одного водоёма и делают вид, что им плевать друг на друга.
Пока один не нагнётся, и второй не решит, что это шанс.
– Как интересно, – ухмыляется Самойлов. – Я тебе девку привёл, а ты только на меня глазеешь.
– Завали, – рявкаю.
– Видишь, Пташина, какая у него благодарность. Ты подумай, надо ли тебе такое. Ты ему подарок, он тебе – рычание. Очень незд о рово и не здор о во.
СУКА. Внутри вскипает всё, натягивается. Жила к жиле. Мышца к мышце. Кровь будто гуще становится, горячее.
Пульс бьёт в висках так, что гул перекрывает слова. Я чувствую, как чешутся кулаки. Суставы зудят, их ломит от желания ударить.
Я готов нахуй послать всё перемирие. Все бабки. Все поставки. Похуй. Он, сука, с моей пташкой говорит.
Ревность вгрызается в нутро. Когтями проходит по рёбрам, вонзаясь слишком глубоко.
Внутри всё горит. Не просто жар – пожар. В груди тянет от злости и ревности. По венам тяжёлый свинец растекается, выжигая любое терпение.
А я, сука, и так не особо терпеливый.
Перед глазами темнеет, а внутри поднимается желание ломать. Зверь внутри рвёт цепь.
Пташка словно чует, что кровью пахнет. Сдвигается на своём стуле, прижимается ко мне.
Она обхватывает мою руку, обнимает почти. Наваливается, удерживая.
Покачивается чуть на своём стуле, находя упору во мне. Ресницы хлопают – часто, нервно. Глаза большие, внимательные.
Она ловит мой взгляд, ищет. Хочет удержать меня. Губы чуть приоткрыты.
Её тепло проходит сквозь ткань. Пальцы гладят – медленно, осторожно. Как будто разглаживает складки злости во мне.
Сука.
Как с ебучим зверем обращается. Приручить пытается. И ведь получается же.
Я чувствую, как напряжение внутри начинает оседать. Рывками. Контроль возвращается, как пёс по свистку.
Я выдыхаю сквозь зубы. Её пальцы продолжают своё. Тепло. Ровно. Без давления.
– Не надо, – просит она хрипло. – Самир… Ну он же специально дразнится. Что ты дурака слушаешь?
– О как, – Самойлов ржёт. – Не, вы точно идеальная парочка. Оба неблагодарные.
– Я благодарна. Ты это знаешь. Но зачем ты сейчас масла в огонь подливаешь? Тебе настолько нравится дразнить Барса?
– Именно. Но окей. Заканчиваю.
Самойлов поднимает руки вверх, словно сдаётся. Ладони открытые, жест театральный.
Он покачивается на стуле, будто и правда решил выйти из игры. Но улыбка остаётся.
Эта кривая, довольная ухмылка человека, который уже получил всё, что хотел.
Сука. Он реально настолько ебнутый? Просто кайфует от того пиздеца, что вокруг происходит?
Сам в болото отношений не ныряет. Но с интересом смотрит, как меня засасывает.
Пташка довольно улыбается. Почти невинно. Прижимается губами к моему подбородку – коротко, тепло.
Я сжимаю её колено. Чувствую тепло под ладонью, напряжение мышц, её живую реакцию. И это вдруг возвращает меня в
