Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр

главное – не только сделать все как следует, но и побыстрее. С Ду Ци договаривайся сам, если он вызовется следить за процессом, дело уже удалось наполовину.

Фань Лянь кивнул с серьезным видом. Такая спешка была продиктована не только опасением, что окончательная глухота вот-вот настигнет Шан Сижуя; все они хотели сохранить хотя бы кусочек пекинской оперы, ускользающей во времени. На их глазах территория родной страны таяла цунь за цунем, и если однажды японцы окончательно приберут ее к своим рукам, то непременно сотрут с лица земли все то, что составляло блеск китайской культуры. В этом отношении Ду Ци придерживался той же точки зрения, он сказал:

– После падения династий Тан и Сун японцы перестали питать теплые чувства к Китаю. Их собственная культура уже сформировалась, а в пекинской опере поются тексты на китайском, и несет она в себе исконно китайский смысл, если такой день и впрямь настанет, двум тиграм не ужиться на одной горе!

И, вопреки всяческим ожиданиям, Ду Ци взялся за дело с небывалым рвением, с поразительной быстротой подготовил все необходимое оборудование, и съемки вот-вот должны были начаться.

Съемка вовсе не показалась Шан Сижую чем-то диковинным, едва ли не равнодушный ко всему происходящему, он полностью положился на других в этом вопросе, сам же переоделся в театральный костюм и нанес грим как для обычного спектакля. Лишь перед самым выходом на сцену он попросил взглянуть, как именно снимается кино. Шан Сижуй встал позади камеры, нагнулся посмотреть и вдруг засмеялся:

– Эй! А сцена-то здесь вверх ногами! – Сказал так и сам невольно обдумал сказанное, затем добавил: – Я мужчина, на сцене играю женские роли, это уже называется перевернутым инь и ян[90]. Театральные подмостки прочно стоят на земле, но в объективе небо перевернулось и земля опрокинулась, значит, цянь и кунь[91] поменялись местами. Сыгранное на сцене само по себе лживо, а на кинопленке и живых людей-то нет, это еще большая ложь. Седьмой молодой господин, разве не это ты называешь перевернутым миром, когда одна иллюзия следует за другой без конца?

Ду Ци ответил:

– Ты облачаешься в одежды людей древности, говоришь на их языке, а тебя еще и на пленку снимают – это уже иллюзия, порожденная иллюзией.

Шан Сижуй парировал:

– Вы все с таким вожделением ждете кино со мной, разве не молите вы иллюзию о еще большей иллюзии?

У Шан Сижуя была светлая голова, ему не приходилось даже подглядывать в либретто или каноны исполнения арий: послушает разок – и уже запомнит. Годы, проведенные в обществе Ду Ци и прочих классиков, разговоры с крупными учеными, прослушанные книги и истории, пьяные разглагольствования собеседников – все откладывалось в его сердце. И если раньше он был занят так, что и свободной минуты обдумать услышанное не находил, то теперь сердце его, вслед за ушами, настигла тишина, всплыло в памяти сказанное прежде, логика его и интеллект вдруг стали на уровень выше прежних.

Ду Ци в оцепенении глядел на Шан Сижуя, и поражен он был вовсе не умом актера, о его осведомленности он знал, пожалуй, получше Чэн Фэнтая. Ему почудилось вдруг, что есть в этом какой-то недобрый знак. Игра в театре – самое мирское и приземленное из всех занятий на свете, воронка водоворота из славы и денег, та самая иллюзия в бесконечном потоке вращающихся иллюзий. Если уж актер достиг просветления, кто тогда будет играть иллюзию?

Ду Ци притворился, что терпение его на исходе, и махнул рукой:

– Поменьше болтай, а поднимайся скорее на сцену.

Хоть они и назвали происходящее съемкой кино, на деле актеры играли отрывки из классических пьес, без начала и конца, появился в объективе и Шан Луншэн. Оператором был один француз, у себя на родине он снял немало образцовых фильмов, а поскольку за спиной его всегда стояли спонсоры, пленки он не жалел и частенько заставлял актеров повторять одно и то же. Однако и пекинская опера, и куньцюй являли собой искусство, отточенное талантливейшими литераторами на протяжении столетий, каждая декорация, каждая деталь костюма, каждый жест и шаг были самим совершенством, да и Шан Сижуй с прочими актерами привык ко всеобщему вниманию на сцене, с первого дубля они демонстрировали высший класс. А тут еще и Ду Ци стоял в сторонке, так что французу и слова некуда было вставить. Первая пара дней съемок завершилась без сучка без задоринки, а когда Шан Сижуй тайком спросил о зарплате француза, то только охнул:

– Он за свою работу получает больше, чем мы в театре!

Вместе с окончанием съемок подоспел и Новый год. Положение в этом году сложилось особенное, и Шан Сижуй договорился с владельцем театра не закрываться на каникулы, только отдохнуть денек в канун праздника, а с первого числа нового года по пятнадцатое, до самого Праздника фонарей, играть как обычно. Еще бы владельцу театра возражать, да и зрители этой новости сильно обрадовались, только в самой труппе «Шуйюнь» начали что-то подозревать. Слух Шан Сижуя таял, как снег по весне, и неясно было, когда он пропадет совсем, одна за другой труппа «Шуйюнь» ставила себе в программу спектакли лишь с ним в главных ролях. Все прочие актеры, неважно, первого или второго состава, отложили свои дела и заняты были тем, что сопровождали Шан Сижуя на сцене. Прошло немного времени, и возникло недовольство, кто-то шептался за спиной:

– И когда хозяин наконец оглохнет? Если так и будет тянуться еще год или полтора, мы с вами заживо себя схороним! Ну а если правда оглохнет, как нам тогда жить?

Слова эти, пройдя окольными путями, добрались и до Шан Сижуя, сердце его дрогнуло вновь, опять накатил стыд. Какой бы крепкой ни была дружба, разве можно жертвовать ради нее своим будущим? Вот ему и пришлось раздать актерам деньги из своих сбережений, чтобы возместить убытки. Но не только труппа «Шуйюнь» требовала расходов, под конец года необходимо было расплатиться со всеми: с портными и ювелирами, с ресторанами, извозчиками и много с кем еще. Преподнесенные ему в подарок хэнаньские поля пострадали от войны, с них и зернышка риса нельзя было получить, но Шан Сижую пришлось еще заплатить арендаторам, чтобы те могли купить еды к празднику. Семья Ли Тяньяо, вдова с детьми, тоже теперь жила благодаря заботам Шан Сижуя, дети и так натерпелись в дороге, а тут еще непривычные им бэйпинские холода разыгрались, вот они и болели по кругу, им требовались лекарства, а те во время войны продавались по