спектр - Анна Андреевна Родионова

действительно среда обитания. Или во всяком случае – ещё одно расширение, камень с палкой.

С каждой минутой я иду медленнее, пока не касаюсь простого узора на повороте – извитые линии: это напоминает проверку зрения, сосуды глаза. Мне кажется, что территория – врожденная катаракта, которая мне не видна, и понимаю, что заблудилась.

Незадолго до того, как я оказалась в лесопарке в тот раз, я связывалась с экоактивистским сообществом, которому доверяю. Я знала, что оно собирало подписи против стройки в лесу, и сама немного в этом участвовала (меньше, чем мне бы хотелось). Я думаю, о том, чем моё письмо, моя подпись являются для этих деревьев, чем деревья являются сну, чем мы кажемся друг для друга. Сбор подписей был онлайн, виртуальным, но я и сейчас пишу не от руки. По обе стороны от дороги жмётся спрятанный, видимо, непришедший ответ на моё письмо. Как бы тонкое начертание, осень. Из сообщества мне больше никто не ответил, но на следующий день на почту пришел спам про доставку лесной подстилки для дачи.

Я чувствую себя одновременно одержимой и безучастной, когда вечером выхожу обратно на станцию. У меня ничего нет здесь, но есть дубовые листья (самые маленькие, которые я смогла найти). Обитание – хрупкая-плотная ткань обстоятельств, как ломкое покрытие листа, которое он сохраняет, даже крошась в руке. Ответственность, вероятно, не всегда может быть измерена чувствами, но то, что я ощущаю сейчас действительно есть. Мне больно из‑за того, что я не могу не осваиваться, даже потерявшись.

Я могу проецировать опыт, наслаждаться тем, как точно моя культура сочетается с ритмом листьев. Я могу грустить о том, чего здесь никогда не было, а потом пить и есть то, что якобы беру в соавторство. Я могу оставить подпись на литературной книжке и на документе против застройки – можно даже исхитриться и сделать это одновременно, сразу двумя руками – наш бэкграунд приматов позволит и так. Было ли мое присутствие здесь, в этом воздухе, чем-то, кроме метаболизма? Иногда метаболизма достаточно. Я возвращаюсь домой, на ветки инфраструктуры, где такие, как я, оставляют очень медленные деревья для дофамина.

О чувствительности поэтики Анны Родионовой в среде и к среде

Интересует зелёная ветка и степень ответственности за хлорофилл.

Анна Родионова

Поэзию Анны Родионовой отличает чувствительность к природным феноменам, взаимодействию человека и окружающей среды, внимательность, с которой она прислушивается к восприятию материальности существ и вещей. А особенной и мало с чем сравнимой ее тексты делает, при постоянном фокусе на среде экологической, их включенность в производство среды технической – компьютерной, цифровой. Они так плотно сплетены в ее поэзии, как будто эти среды часть одного целого, как будто «медиа» и «экология», не смешиваясь, продолжают друг друга. Этот эффект достигается, с одной стороны, поэтической функцией, позволяющей совершить операцию над языком – взаимопроникновение и одновременное задействование двух смыслов этого слова, «среда» (это, как часто бывает с поэзией, делает ее труднопереводимой на другие языки). С другой стороны, осуществляя такой языковой акт, поэтесса обдуманно, намеренно превращает и себя в среду, в которой две среды – цифровая и природная – вступают в контакт, образуя эстетический объект. Иногда этот объект чисто текстовой, как стихи и эссе, собранные в этой книге, а иногда текст сочетается с графическими элементами.

Утверждать, что Родионова действительно обдуманно, программно смешивает среды и вмешивается в них, можно с уверенностью, опираясь на ее теоретические работы и издательскую практику. Так, например, анализируя поэзию Михаила Ерёмина, она говорит о техническом воображении (этот термин она использует и в своей кандидатской диссертации) и, вместе с тем, о натурфилософской поэзии. Один из важнейших, судя по всему, источников для ее образа мышления – поэзия Ники Скандиаки, которую она разбирает в статье «Современная поэзия как информационная практика». Скандиака использует в стихах как операторы языков программирования и практику машинного переводов, так и сосредоточенное наблюдение за природой. У Родионовой многослойный языковой проект вырастает на почве воображения как технического, так и натурфилософского, и в этом воображении есть элемент утопии, которая необходима для рефлексии о связи природы и языка и о их будущем. Новая книга продолжает и развивает линии, намеченные в ее первой книге стихов, «Климат» (2022).

Редакторская деятельность Родионовой также связана с этим комплексом идей и интересов. Совместно с Лерой Бабицкой она создала «гало» – «медиа, посвященное тексту, пространству и природе», публикующее онлайн тексты разных жанров, главным образом – поэтические и теоретические. Это лаборатория, в которой разные авторы участвуют в переосмыслении самого термина «природа» и рассматривают природу не в том привычном смысле, в котором «природа» противопоставляется человеческим «культуре» и технике, а включает человека, технику и их воздействие на окружающую среду в общий контекст, в сеть взаимосвязей. Когда она использует понятие «натурфилософия», оно также проходит трансформацию, приобретая значение практики приближения к вопросу о связанности или спутанности феноменов языка и сосуществования живых и неживых вещей, включая и собственное сознание. В заключающем книгу эссе «Остров» есть след рефлексии, которой раз за разом подвергается свое место в мире: «Обитание – хрупкая и плотная ткань обстоятельств, как ломкое покрытие листа, которое он сохраняет, даже крошась в руке. <…> Я могу проецировать опыт, наслаждаться тем, как точно моя культура сочетается с ритмом листьев. Я могу грустить о том, чего здесь никогда не было, а потом пить и есть то, что якобы беру в соавторство». Трезвость не позволяет Родионовой полностью отдаться утопической мечте о гармоничном существовании человека внутри природы. Мысль о неполном согласии культуры с природным желанием слиться с миром несет как радость, так и грусть. Слово «якобы» прочерчивает границу между утопическим чувством смешанности всего со всем и указывает на «метаболизм» – на неизбежное потребление живого, без которого человек не может существовать. Это осознание материальности биологии и зависимости организма от окружающей среды не позволяет воображению оторваться от земли и пожертвовать внимательностью ради романтического чувства гармонии.

Если говорить о более широком месте текстов Родионовой, это безусловно экопоэтическая традиция, а также теоретические сочинения об экологии и экосистемах. Родионову отличает в этом контексте главная предпосылка ее языка: чувство, подсказывающее, что «природа» и «медиа» – это спутанность языков, тел и сред. Отсюда следует осознание, что поэзия – не описание мира, а способ его со-производства, основывающийся на телесном восприятии. Потому в книге много описаний своего состояния в том или ином моменте и месте.

Для экофилософов и экопоэтов также характерно этическое измерение, когда они рассматривают роль человека в пространстве общего обитания. Есть это измерение и у Родионовой. Оно обычно сосредоточено вокруг представления об ответственности, всегда так или иначе связанной с влиянием не только на окружающую среду, но и с собственным со-присутствием и действием в ней. «С каждым десятком метров заметное уходит в синь, обучая ответственности за движение, разменивая яркость». Человек ответственен за выбор, когда решает, на что направить внимание в непосредственном пространстве и как выразить те чувства, которые при этом возникают. Таким образом, текст о телесном опыте соприкосновения со средой (точнее, различными средами) оказывается не столько рассказом о собственной личности и собственном теле, сколько отчетом о месте человеческого восприятия и действия в мире вообще. Среда природная и среда, выстроенная людьми с помощью техники, пересекаются в этой точке – собственном теле. «Если тело встроено в цифровой композит, каким зрением он обернется?» Обдумать и уточнить вопрос о теле становится попыткой нащупать возможности будущего развития мира, изменяемого человеческой деятельностью.

При этом поэзия Родионовой не пессимистична, как часто случается с произведениями авторов, задумывающихся о будущем человечества и представляющих себе историю человека и технического прогресса как путь, ведущий к экологической катастрофе. Так же не близко ей представление о технологической сингулярности, согласно которому катастрофа произойдет не столько с экологией, сколько с самим человеком, когда развитие искусственного интеллекта сделает человеческий интеллект рабски зависимым от ИИ и ненужным для поддержания эволюции, вплоть до ликвидации человека как биологического вида. Воображение Родионовой скорее направлено на фиксацию и создание такого