спектр - Анна Андреевна Родионова

открывается бесконечно делимым. Если же говорить о погоде вокруг, то катабатический ветер, снимающий с ледника часть его холода, стягивая его дальше в море, напоминает мне о движимом постоянстве. Как перенос мельчайших минеральных частиц из Сахары в леса Амазонки поддерживает жизнь леса. Как местные ветра (баргузин, шелоник, сирокко, сарма – ласковые и жестокие имена), каждый со своим климатическим поведением, формируют сезоны, становятся частью мифа. Дождевые тени задают вектор видам.

-1°C – +1°C

Иными словами, этология сил сдвигает антропоцентрические системы ценностей (Брайдотти) – сладкая строчка, залитая в цифровую смолу на постепенное разложение. Будет пасмурно, это небесное тело будет теплеть, и, стихая, история Земли не станет прозой, но выльется. Может быть, факт, оживающий при малейшей влаге – фиджет для нестабильной выборки объектов внимания, мой перегретый мозг, хлорелла. Честнее всего признаться, что я не знаю ничего из этого достоверно и нащупываю свои ареалы на сенсорном мелководье, потому что больше не хочу смотреть с высоты.

Будет ли эта фантазия высотой, может ли грёза быть камерой? Может ли нежность быть картинкой из Пинтереста, растиражированной в письме, как штрихкод? Чтобы нравиться? Чтобы двигаться по контрастам, как виды, живущие в темноте? Отдыхая в просвеченных промежутках. Может ли вода останавливаться, можно ли перестать задавать вопросы? Можем ли мы договариваться?

8°C – 21°C

Люблю историю о «Биосфере-2». Около тридцати лет назад учёные попытались создать автономную экосистему в пустыне Аризона, поместив под купол разные виды организмов. Казалось, что комплекс может быть полностью независимым от окружающего пространства, но однажды что-то пошло не так.

Сложно сказать, что мне нравится больше всего в этом сюжете. Может быть, что настолько самонадеянная затея провалилась. Или то, что отдельные результаты эксперимента всё-таки были полезны. Возможно, звенящий, как тишина в диктофоне, фильм Бена Риверса, снятый по мотивам истории.

Но, пожалуй, особенно мне симпатична эта деталь: деревья под искусственным куполом начали быстро ломаться – им не хватало ветра. Он нужен деревьям, чтобы растягивать ткани и сохранять гибкость. Стоило оказаться под колпаком, чтобы узнать, как средовое волнение может поддерживать?

Есть совсем другой проект – «Быть для дерева ветром» художницы и поэтессы Натальи Федоровой – о процессе перевода данных, получаемых от деревьев, в текст. Но какие данные мы считаем значимыми? Насколько на их выбор влияет наша собственная физиология и морфология? И наверное, самое волнующее: может ли текст действительно стать ветром для дерева и нужно ли ему становиться именно ветром? Тем, что не претерпевает, но влияет на другой организм, снова и снова. (Однако бывают и ласковые ветра, и даже ветра-опоры.)

Опыт последних лет подсказывает, что самые опасные решения – принятые не из своей позиции, из внеопытной страсти тотального доступа. Я бы хотела думать о текстах, который позволяют быть деревом для ветра, мокрой соломой (Лиспектор), или какой-то другой фиброй, знающей метаболизм значения. Ненадежной ошибкой, кодящей жизнь.

остров

подписи

Год назад я узнала о планах на стройку в лесопарке Лосиный Остров. Вырубка около двух тысяч деревьев, разделение массива асфальтовой автодорогой на две части. Предполагаемый разрез назвали реконструкцией. Однако объекта восстановления нет, есть только множество исключенных объектов. Самый крупный лес, расположенный в городской черте, как пишут в справочниках. Но я не чувствую городскую черту: наоборот, москва точно не здесь.

Я пишу москва, имея в виду не город, но центробежное и центростремительное движение, экспансивное и замкнутое в себе. Я не знаю его и знаю его. Чувствую его в метро, среди сталинок на северо-западе, в трамвае у Чистых прудов, в Орехово, на Восточном вокзале, в Метрогородке, у здания МГУ, в МФЦ, МЦК. Иногда я чувствую его в том, как мир вокруг склонен располагаться. Я замечаю его на центральных улицах некоторых других городов, чувствую его в осыпающей краске с фасадов рядом с новыми рекреационными зонами, в исключении.

Если выйти на станции Белокаменная и отойти достаточно далеко от основных дорог, то москва утихает, а лес располагается. Я не могу сказать, что его плотность дарит спокойствие, убаюкивает руссоистской грезой. Скорее всего, его вообще нет. Лес или лес не может быть абсолютным, но это не обязательно. Персона на станции спрашивает у спутников, почему этот парк так называется. Их ответ тонет в тоннеле, который должен вывести нас из города во что-то ещё, другое, но всё же оставить в нём, сложить в неполный сегмент, выудить из невидимой здесь воды. Словом «остров» в центральной России именовали участок леса в степи, возвышенность на равнине, «гриву», невысокие и плосковерхие холмы. В сказках лес часто чудесным образом поднимается – например, вырастает из гребня, брошенного протагонисткой. Лес и остров – то, чего не было, что смогло выйти на поверхность, смятая земля, зелень, зацепка на горизонте, локон. Однако меня занимает скорее то, что между зубьями гребня, внутри.

Надкусываю яблоко по дороге к дубовым зарослям. У лесного массива есть общий иммунитет. Здесь в размышлении о нем – доступная часть острова, моё расположение. Зона вблизи. Какой бы ни была коммуникация между деревьями, их сближение нежно и чудовищно. Быть с ним – значит увидеть не слепую силу и миф, но умножение слоев и генеративных ошибок, жизни. Позволить мышлению оступиться. История подавления, забытые капища, сохранение и браконьерство, симбиотический кластер, работа лесничих, элитные дачи, ресурс во время военных действий, просьбы мэров о сокращении территории, борьба за границы, обмен веществ, удобное место для новых домов, этот свет. Он падает как бы из ниоткуда, не сквозь листья, мимо, но каждый раз находится здесь.

Искусственное дерево в тоннеле метро показывает себя, но мой телефон отказывается его сохранять: file is corrupted, кризис сцены как есть. Я вышла налегке. На входе в лесопарк декоративные фигуры лосей. Их отсутствующие тела оформляют металлические стебли, аппарат поддержки воздуха и теней. Дальше – люди на разном колесном транспорте щекочут асфальт шинами. Я чувствую себя слабой версией киборга: моя скорость меньше.

Иногда листья немного скрипят при соприкосновении с поверхностью. Мне кажется, этот звук отделяет москву как тонкая случайность, распределенная по всей территории. Периодически звук колес затихает, остается почти тишина. Порослевые клоны деревьев создают однообразный фон, сквозь который мне кажется чье‑то присутствие. Эта инерция узнавать находит меня, но я почти не схожу с асфальта, потому что так я точно смогу вернуться домой. Всё говорит о том, что лес не должен быть ясным, но мы уточняем его как умеем. В конце концов, делаем его сами и соглашаемся видеть в нем архетип, а не экосистему, госзаказ или чью-то инициативу, усилие сообщества. Возможно, самое настоящее присутствие – не быть здесь буквально.

Время от времени я отклоняюсь от основной тропы, а потом возвращаюсь. Я собираюсь представить где-то дальше новую двухполосную автодорогу, но совершаю ошибку: инбридинг своего текста связывает моё воображение. При переходе с земли на асфальт перестаю ощущать ход – земля не возвращает упругость шага. Я понимаю, что мне одновременно удобнее и неудобнее идти по готовой дороге, и ловлю себя на цинизме.

Популяции растений и животных растут в изоляции, по словам сотрудниц и сотрудников института, подтвердивших допустимость стройки в лесу. Мои слова не могут затронуть весь лес, но останутся ли они в этом же исключении? Здесь нет красоты, а в словах заключений нет достоверности. Оба отсутствия завернуты в плотный глитч листьев, который сдерживает внимание, расслабляет глаза.

Некоторые деревья здесь отмечены красным – знак для работниц лесопарка. Чуть дальше похожие знаки на металлических столбах с фонарями наверху. Их тела сливаются со стволами. Фонари кажутся мне то собеседниками, то конвоирами для деревьев, меченными общим укусом. В какой-то момент я замечаю, что бесконечно думаю о сюжетах, достраиваю то, что вижу как бы в обход. Да, грёза