Постдок-2: Игровое/неигровое - Зара Кемаловна Абдуллаева
Исследовательский взгляд режиссера на европейцев прерывается подробным эпизодом «анатомического театра» – разделывания туши жирафа в реальном времени. Хирургически точный, холодный, безупречный мастер-класс знатоков своего дела – бедных черных, зависящих от белых, которые зависят от черных. Так упругие наглые пляжные мальчики зависели от изнуренных безлюбьем стареющих белых туристок в фильме «Рай: Любовь» (2012). И – наоборот.
Радикальная «Животная любовь» (1995) Зайдля испытывала зрителей отчаянием рядовых европейцев, надеющихся утолить свои печали с домашней живностью. Позаботиться о них, согреться рядом, разрыдаться не в подушку, а грудь в грудь. Компенсировать неживотную любовь, одиночество, измены. Теперь Зайдль снимает тех же, в сущности, людей, восполняющих «неполноту жизни» в охоте на животных. Теперь совсем не богатые европейцы находят эмоциональную отдушину и даже эмоциональную свободу в акте убийства. Притом совершенно безопасном. Под приглядом черных охранников. А они – так белые говорят – «бегают быстро. Если захотят».
Но главное – и тут трудно не согласиться с владельцем ранчо, суперохотником – «фундаментальная проблема человечества состоит в перенаселении… В нас нет необходимости. Если бы мы исчезли, мир, возможно, стал лучше». Для «трофеев», которыми «излишки» планеты, давно получившей ноль за поведение, забивают фотографии на память и стены своих домов, подвалов, – безусловно. Но не только.
Сухой остаток впечатления от фильмов Лозницы и Зайдля заключен в словах отца Светланы Алексиевич, которые она включила в книгу «Время сэконд хэнд»: «Лагерь пережить можно, а людей нет».
* * *
«По течению». Так называется роман Жориса Карла Гюисманса (в другом переводе «У пристани»), диссертацию о котором написал филолог Франсуа, преподаватель Сорбонны, герой «Покорности» Мишеля Уэльбека.
Премьера спектакля, поставленного Алвисом Херманисом в Новом Рижском театре, состоялась в 2016‐м. Возможный, но не случившийся всплеск политического ажиотажа объясняется двумя обстоятельствами. Первое связано со случайным выходом книги Уэльбека в день событий в «Шарли Эбдо», что поспособствовало еще большему ее успеху. Так реальность вступила в отношения с фикшеном Уэльбека, насыщенным приметами текущего времени, которые возведены воображением писателя в абсурд (или антиутопию). Или с предвидением той действительности, до которой мы просто еще не дожили. (Кто же мог вообразить и пандемию такого масштаба?) Перформативный жест Уэльбека срежиссировала невымышленная реальность.
Такое совпадение побуждает обозначить спектакль Алвиса Херманиса как символический постдок.
Второе обстоятельство – неполиткорректные заявления режиссера по поводу мусульманских беженцев во время работы в Германии, стоившие ему разрыва контракта с немецким театром.
Скандала с «Покорностью» в Новом Рижском театре не произошло еще и потому, что художественная структура спектакля лишена агрессии, вызова, эпатажа, как, собственно, и повествование Уэльбека. Этика с эстетикой заключили на этом спектакле паритет.
Нейтральная, часто бесстрастная интонация романа, пропитанная очевидным и одновременно стускленным сарказмом, апроприирована актерами Нового Рижского театра внятно, строго и по-разному. Вилис Даудзиньш в роли Франсуа, присутствующий на сцене четыре с половиной часа (столько длится спектакль), героически нюансирует партию своего «постороннего» антигероя. Как, впрочем, и Андрис Кейшс, играющий Редигера, нового – респектабельного, образованного – ректора промусульманенной Сорбонны. Остальным персонажам предложено оставаться в типажных масках бездарного филолога, спеца по Рембо (Каспарс Знотиньш), незадумчиво покорного любым правилам игры в стране, в университете; стареющей стервы-профессора (Регина Разума), набившей руку на комментариях к сочинениям Бальзака, – ей предстоит покинуть Сорбонну, где отныне будут работать только мужчины. Ее муж (Гиртс Круминьш) носит маску осведомленного – по поводу закулисья президентской гонки – служителя Управления внутренней безопасности, вынужденного покинуть свой пост ввиду нового исторического расклада. Мириам (Яна Чивжеле), любовница Франсуа, покидающая Францию, которую она так любит (а еще больше – французский сыр), поскольку ее родители-евреи эмигрируют в Израиль, выступает в роли покорной дочери и сексапильной подружки сластолюбивого затворника.
Херманис решился на попытку «интеллектуальной драмы», переведя громадные фрагменты текста Уэльбека в диалоги, трио героев, а также монологи Франсуа.
При всем том отступления от романа в его спектакле, конечно, имеются. Они – плод режиссерской фантазии, укорененной в сюжете про мусульманское внедрение в европейское пространство и время. Важно, что такое вторжение похитителей идентичности европейцев производится ненасильственно и узаконено демократическими выборами.
Действие «Покорности» происходит, как известно, в 2022 году, когда во второй тур голосования уже вышли «Национальный фронт» во главе с Марин Ле Пен и партия «Мусульманское братство». Ее лидеру Мохаммеду бен Аббесу предстоит стать президентом Франции, расширить Евросоюз за счет мусульманских стран, реализовать и другие предложения своего мощнейшего проекта, социокультурного и политического.
Херманис начинает и заканчивает каждый из трех актов спектакля танцами живота «восточных красавиц» (ансамбль «Эльмира»). Характерно, что танцовщицы этого коллектива не отличаются европейской худощавой выправкой, а напротив – корпулентны и по преимуществу крашеные блондинки. Это концептуально. И это соответствует персональному представлению Франсуа (апатичного холостяка, выбирающего – чтобы далеко не ходить – секс-партнерш среди студенток) об эротическом рае. «Богатые саудовки, облаченные днем в непроницаемую черную паранджу, вечером перерождаются в райских птичек, наряжаясь в грации, ажурные лифчики и стринги, украшенные разноцветными кружевами и стразами…» (Напомню, что герой уэльбековской «Платформы» не предполагал, что его любовные похождения в экзотической стране взорвет бомба исламского террориста.)
Мусульманская оккупация (но «оккупация» на взгляд тех представителей разных европейских народов, у которых воля к сопротивлению не сломлена закатом их континента и личным опустошением или даже деградацией) в романе и деликатном спектакле Херманиса проиграна, то есть интерпретируется как одновременный процесс цивилизационной эволюции и капитуляции. Эта коллизия, существенная для драмы идей, а не для однозначной политической агитки с любым знаком, лишает сценическую версию «Покорности» ожидаемых эффектов – будь то «фашики», «Правый сектор», джихадисты, продвинутые европейцы, принявшие ислам по меркантильным (финансирование Сорбонны обеспечено нефтяными королями и саудовским принцем) или ценностным соображениям.
В спектакле Херманиса нет, как и в романе Уэльбека, полемического азарта. Придуманная самим режиссером декорация может восприниматься как образ дзота. Но в «окне дзота» (сценографическая выгородка ограничивает сценическую площадку) находится не человек с ружьем, а диван Франсуа. На нем он общается с другими персонажами, спит с Мириам, корчится от чесотки (его в какой-то момент настигает экзема), собирает чемодан, чтобы рвануть из Парижа, когда закроют университет, а по телику объявят о кровавых инцидентах в разных районах Парижа, неизвестно кем спровоцированных и осуществленных; оказывается в центре христианского паломничества, чтобы поклониться Черной Мадонне, где станет неловко репетировать пластику, имитирующую жесты молящихся в мечети.
В третьем акте плюшевые подушки с дивана Франсуа поменяют на такие же, но обитые тканью с восточными узорами.
