Постдок-2: Игровое/неигровое - Зара Кемаловна Абдуллаева
Разумеется, зрителям, не знакомым с отношением Зебальда к прошлому, проблематизации документов в его романах, к его пристрастию к фотографиям, трамвайным билетикам и прочим памяткам для героев, «Аустерлиц» Лозницы останется уязвимым портретом кочевников-туристов, документирующих на айфоны свое присутствие в любых музейных зонах. Но тонкость, возможно, имморальная, состоит в том, что людям так себя вести даже в подобных мемориалах вполне естественно. Каким бы «ужасным» это ни казалось. И каким бы ужасным это ни было.
Нейтральность взгляда Лозницы, снимающего, не опускаясь до политкорректной сентиментальности или презрительных акцентов по отношению к путешественникам, фланирующим тут с колясками, бутербродами, тяжелыми рюкзаками, резонирует повествовательному стилю Зебальда, внедряющему в свои тексты визуальные предметы, объекты.
Взгляд, орган зрения для этого писателя так же важен, как слух для зрителя фильмов Лозницы. Контрапункт визуального и вербального в сочинениях Зебальда отзывается – в восприятии зрителей Лозницы – изощренному взаимодействию камеры со звуком в этом (но не только) его фильме. Режиссер требует от них созидательного воображения. Такова новая особенность его документального кино.
Подсознательное, неартикулированное желание туристов (зачем-то они все-таки в такие места направляются) состоит в том, чтобы пока присмотреться к недоступному опыту. Персональному и историческому. А потом, возможно, этому опыту внять. Поэтому Лозница снимает не «бесчувственных и равнодушных» европейских обывателей, хотя на такое суждение напрашивается. Он сканирует давно и не этими туристами деформированную реальность, которую иначе проявить невозможно. Каким образом – если не с помощью селфи – туристам оставить на память свой новый маршрут? Еще недоопыт. Нечто, что они еще не прожили, но уже пережили. (О таком усложненном ощущении текущего времени писал Джорджо Агамбен в книге «Что современно?».) Это непрожитое настоящее аукнется в будущем времени быстротечных и краткосрочных посетителей мемориалов. В таком случае селфи и сыграет роль «семейного альбома», их личного архива.
Повествователь романа «Аустерлиц», оказавшийся у крепости Бреендонк, где находился концлагерь, спустя много лет после первого посещения в 60‐е годы, пишет, что экскурсантов прибавилось, «на стоянке ждало несколько автобусов, а внутри, у кассы и возле киоска, вертелись ярко одетые школьники». О селфи Зебальд не упоминает, оставляя это средство связи с настоящим и прошедшим временем для будущего Лозницы.
Неподалеку от крепости повествователь читал книгу некоего литературоведа, о котором ему рассказывал его случайный знакомец по фамилии Аустерлиц. В той книге рассказывалось о человеке, разыскивающем своего деда. Дед умер после Первой мировой, а бабка уехала из Литвы в Южную Африку. Она поселилась рядом с алмазными рудниками. Читая о разрезах рудника, читатели книги Зебальда погружались в разрывы истории, которые никакой мемориал не восстановит, точно так же как вывихнутый сустав времени не дано было вправить герою самой главной трагедии всех народов и времен.
Автору упомянутой в романе книги открылось, что по другую сторону обычной жизни расположилась ее непостижимая противоположность. Иначе говоря, бездна, ставшая для него символом «канувшей праистории его семьи и его народа, истории, которую ‹…› никогда уже не извлечь из поглотившего ее мрака». К слову, Зебальд, как и Примо Леви, считал, что право свидетельствовать об Освенциме имеют лишь те, кто его пережил. У других – так думал и Агамбен – нет для этого языка. Нет голоса.
Если тебе ведомо, что мемориалы свидетельствуют о разрушении памяти, тогда селфи туристов дают шанс ее обретения.
Туристическую поездку в мемориал Аустерлица совершают и герои документального фильма «Мир по Далибореку» (2017) чешского режиссера Вита Клусака. Главного из них автор нашел в сети и предложил стать протагонистом фильма. Великовозрастный Далиборек, рабочий в жестяной мастерской, фанат-скинхед, живет с молодящейся матерью и постоянно снимает себя для роликов в ютьюбе. Съемки – первая, а не вторая реальность для Далиборека. Вот он приставил нож к горлу матери, имитируя на камеру убийство. Вот снимает себя на лугу, в окружении «матери-природы», вот снимает собственные «похороны», лежа с букетом цветов на диване, и монтирует кадр с чужой процессией с гробом, найденной в сети. Ненавидит евреев, геев и цыган. «Проснись, Европа» – рефрен его песни. Клусак врубает теленовости: толпа беженцев. Народ на улице орет, чтобы «обезьяны убирались», а Далибор комментирует, что Меркель – «свинья, ответственная за то, что происходит». Тем временем мать героя знакомится в сети с ухажером, который станет жить в их квартире. Еще один ксенофоб просит любовницу исполнить для него турецкий танец. Пока смешно. В баре провинциального городка, где происходит действие, славят Гитлера. Далибор тренируется в стрельбе по бутылкам, готовясь стать президентом от партии SS – Strong Spirit, и настаивает: «Не допустим, чтоб иммигранты нас сожрали». Все эти более или менее знакомые мотивы – полукомедийная прелюдия к эпилогу. Эпизоды, ему предшествующие, размывают границы между реальной жизнью героя и режиссерской провокацией. Но сделано это так незаметно, что, кажется, сама реальность способна себя инсценировать и экспонировать.
Семейка скинхеда отправляется на экскурсию в Аустерлиц. Возможно, по желанию режиссера, а не по собственной инициативе. Такой эпилог был Клусаку необходим, чтобы комедию склонить в другой жанр.
Гид знакомит туристов с газовыми камерами, печами, рассказывает, что матрасы набивали волосами жертв. Далибор снимает все эти объекты молча. Но в финале появляется старушка, которая выжила в четырнадцать лет в этом лагере. На ее руке номер-татуировка. Далибор ей не верит. Он – из мира постправды. Он уверяет, что по телевизору рассказывали о бассейнах, столовых в лагерях, об отсутствии газовых камер. Старушка «не может это слышать». А Далибор не унимается: «Она же выжила, а вы говорите, что выжить было нельзя». Свидетельство дискредитировано. Свидетелей среди выживших быть не может. Этот тонкий момент обязан не столько пропаганде, сколько более глубинной проблеме дедокументации свидетельств. Тем более что старушка, похоже, работает в мемориале и воленс-ноленс является рекламной заложницей туристического промоушна.
Приходится матери Далибора признаться, что его прапрапредки были евреями. «Хорошо, что цыган не было в роду», – подает реплику сын, убравший, после того как фильм Клусака посмотрел, фашисткие флаги из своей комнаты и расфрендив в FB правых экстремистов.
Герой книги Зебальда «Аустерлиц» пытается найти следы своих пропавших в лагере или гетто родителей. Аустерлиц (его настоящая фамилия Айхенвальд, о чем он узнает довольно поздно) докапывается, что в 1944 году комиссия Красного Креста должна была посетить гетто в Терезиенштадте, где предположительно могла затеряться его мама. Нацисты перед этой проверкой построили новый город. Успели
