Код Ордела - Александра Европейцева

"Это... это просто меры безопасности. Суровые, карведельские. Ничего личного, — пыталась она убедить себя, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки. — Он ненавидит меня, да. Но он карведелец. Я — его кровь. Пусть испорченная гаваардской примесью, но все же родственная. Он не пойдет на... на такое. Это против всех его кодексов чести, пусть и извращенных. Он будет использовать меня. Выдаст замуж. Запрячет в поместье. Но не станет... убивать."

Мысль казалась такой ясной, такой логичной. Но почему же тогда ее все тело напряглось, как струна? Почему каждый инстинкт кричал об опасности, которая была куда страшнее простого заточения?

Она сжала пальцы, впиваясь ногтями в грубую ткань матраса. Что-то внутри нее шептало, что это была не каюта. Это была ловушка. Изящная, замаскированная под место для пассажира. Ее не просто везли в Карведель как нежеланный груз. Ее поместили в зону максимального риска. Случайность? Невозможно. На таком судне, где каждый сантиметр пространства распланирован и учтен, ничего не происходит просто так.

Нет, — твердо сказала она себе. Ты преувеличиваешь. Ты напугана.

Она медленно поднялась с койки и подошла к стене с двигателем, как будто могла своими силами опровергнуть собственные тревожные догадки. Положить ладони на горячий металл было больно, но она терпела, вслушиваясь в гул.

Что будет, если с двигателем что-то случится? Случайность. Техническая неисправность. Печальная статистика перелетов. Никто даже бровью не поведет. Особенно если единственная пассажирка в этом отсеке — хрупкая гаваардка, чье существование и так является досадной помехой.

Она посмотрела на голую стену, за которой бушевал ветер. Ее дядя не просто хотел запереть ее. Он хотел, чтобы она исчезла. Аккуратно. Без шума. Без следов. И этот полет был идеальной возможностью.

"Нет, — пронеслось в ее голове с новой, обжигающей силой. — Не так быстро. Не сдалась же я, когда отец запретил учиться. Не сломалась, когда узнала об опекунстве. И сейчас не сломаюсь."

Он хочет несчастного случая. Технической неисправности. Чего-то такого, что не вызовет вопросов. Значит, авария должна произойти здесь, в хвосте. Значит, здесь быть нельзя.

Она не могла бороться с двигателем. Не могла изменить курс корабля. Но она могла исчезнуть из этой ловушки.

Агес медленно поднялась с койки, заставляя себя дышать глубже, прогоняя оцепенение. Ей нужен был план, а не паника. Она окинула взглядом каюту: голая металлическая коробка. Ни шкафов, ни панелей, за которыми можно было бы укрыться. Только дверь.

Дверь, которая, скорее всего, контролировалась извне. Но ее должны были открывать для обслуживания, для проверок. Значит, был механизм и внутри. Ее взгляд упал на небольшой смотровой люк на уровне глаз — затемненное стекло, а рядом — аварийная ручная рукоятка, красная, пыльная, явно не тронутая годами. Протоколы безопасности Гаваарда требовали такого дублирования на всех герметичных дверях.

Она прислушалась. Сквозь всепоглощающий рев двигателя трудно было разобрать что-либо. Но корабль был огромным механизмом, живущим по своему ритму. Сейчас, сразу после посадки и перед взлетом, экипаж был занят последними приготовлениями. Позже начнутся плановые обходы. Значит, время было сейчас.

Ее пальцы сжали холодный металл рукоятки. Она потянула. Ничего. Она налегла всем весом, упершись ногой в стену. С напряжением, от которого зазвенело в ушах, рукоятка с скрежетом поддалась, провернулась на четверть оборота. Раздался шипящий звук сброса давления, и массивная дверь дрогнула, отъехав в сторону на сантиметр.

Сердце Агес бешено заколотилось. Она прильнула к щели, пытаясь разглядеть коридор. Пусто. Гул снаружи был чуть тише, но теперь к нему добавлялись другие звуки — отдаленные скрежеты, щелчки переключателей, приглушенные голоса из системы ретрансляции.

Она просунула пальцы в щель и, напрягая все силы, медленно, бесшумно отодвинула дверь ровно настолько, чтобы протиснуться наружу. Холодный воздух коридора обжег легкие. Она замерла, прижавшись к шершавой стене, стараясь слиться с тенью.

Коридор был узким, слабо освещенным аварийными светильниками. Он вел в двух направлениях: глубже, к нарастающему реву двигателя, и вперед, туда, где гул должен был стихать, уступая место звукам жизни.

Вперед. Только вперед.

Она двинулась, крадучись, прислушиваясь к каждому звуку. Ноги были ватными, но она заставляла их подчиняться. Она прошла мимо нескольких таких же неприметных дверей, отмеченных техническими кодами. Все они были закрыты. Воздух пах озоном и смазкой, но уже не был таким едким, как в ее каюте.

Поворот. Еще один коридор, чуть шире. И тут она увидела его — большой синий люк в полу, прикрытый, но не запертый на замок. Судя по пиктограмме, он вел в систему вентиляции технических палуб. Не идеальное укрытие, но лучше, чем смертельная камера.

Агес приподняла тяжелую крышку. Оттуда пахло пылью и статикой. Внизу виднелись переплетения труб и кабелей, образующие некое подобие узкой ниши. Без колебаний, она спустилась вниз, ощущая холод металла сквозь тонкую ткань платья. Крышку она потянула на себя, оставив небольшую щель для воздуха.

Тишина. Вернее, не тишина, а иной гул — отдаленный, приглушенный. Здесь не вибрировали кости. Здесь не пекло спину излучением. Здесь было безопасно.

Она свернулась калачиком в тесном пространстве, обхватив колени руками. Дрожь, которую она сдерживала, наконец вырвалась наружу. Она тряслась, стиснув зубы, чтобы не стучать ими.

Семнадцать часов. Она продержится. Она будет сидеть здесь, в пыли и темноте, дыша затхлым воздухом. Она не откроет крышку, не выдаст себя, даже если услышит шаги. Пусть ищут. Пусть думают, что она исчезла, сбежала, или что стряслось с ней в той каюте. Любой вариант был лучше, чем стать аккуратной записью в судовом журнале: «пассажирка скончалась в результате непредвиденной технической неисправности».

Она прижалась лбом к холодной трубе. Стресс и адреналин, подпитывавшие ее побег, постепенно иссякали, сменяясь усталостью. Дрожь в теле не утихала, но теперь она была похожа на мелкую вибрацию перегруженного механизма, готового рассыпаться. Веки налились свинцом, и сквозь мерцающий страх в сознание начал пробиваться тяжелый, неумолимый сон.

В полузабытьи мысли текли вязко и обрывочно. Она не должна была ехать к дяде. Эта мысль, отточенная и ясная, резала сознание, как лезвие. Карведель, Идаг, будущее в золотой, но тесной клетке — все это было гибелью. Медленной, унизительной, но неотвратимой. А вот эта каюта-ловушка, этот рев двигателя — гибелью быстрой и безликой. И та, и другая были концом. Но между ними был крошечный, едва уловимый зазор. Просчет. Ее шанс.

«Не сдамся...» — шептало что-то внутри, даже когда разум уже отключался. «Что-нибудь придумаю... Обязательно...»

Она не знала, что именно. Но она цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку. Всегда есть слабое место в системе, ошибка в