За высоким плетнем
Повесть
1
Старшина Федор Максимов ехал в отпуск на Дон, в станицу Голубовскую. Он долго не был дома, отвык от родной станицы и дважды отказывался от положенного ему отпуска. Но в последнее время Федор заскучал; кавалерийский полк, в котором он служил, стоял в захудалом городке Германии, и старшине до смерти надоели чужие улицы, желтые и черные вывески, аккуратно прилизанные бульварчики с нумерованными деревьями.
«Тошно мне, братцы, от всего этого,— пожаловался Федор друзьям-однополчанам,— хочется хоть одним глазом на тихий Дон взглянуть».
Начальство уважило просьбу старшины. В июне Федору разрешили месячный отпуск, и он, накупив разных подарков и гостинцев, поехал на родину.
Пока поезд шел по белорусским и украинским землям, Федор не очень волновался, хотя и радовался тому, что города и села, по которым он проходил три года назад, почти восстановлены и жизнь идет своим чередом. Волнение пришло к нему в ту минуту, когда он вступил на палубу парохода, плывущего вверх по Дону. Вокруг лежали те знакомые с детства места, которые всякий раз приходили Федору на память, когда он думал о родине; каждая станица, каждый речной перекат, рыбацкие баркасы, коршуны над степью — все это показалось ему теперь особенно близким и дорогим.
Пароход был битком набит пассажирами. Возвращающиеся с городского рынка казачки с мешками и корзинами, едущие в лагеря пионеры с красными галстуками, командированные из области бухгалтеры, агрономы, разные инспектора с портфелями, степенные колхозники и эмтээсовские механики — вся эта разношерстная, неумолчно гудящая толпа, расположившись на палубе парохода, под огромным, туго натянутым тентом, стучала ящиками, корзинами, свертками, шумела, говорила на разные лады.
Присев на свои чемоданы и кинув на колени щегольскую шинель, Федор Максимов, улыбаясь, вслушивался в разговоры окружавших его людей, которые то и дело упоминали знакомые станицы: Аксайскую, Багаевскую, Мелеховскую, Раздорскую. Сидящие рядом с Федором пассажиры с любопытством осматривали его статную, коренастую фигуру, румяные, чисто выбритые щеки, лихо выпущенный из-под фуражки русый чуб.
— Должно быть, по демобилизации возвращаетесь? — обратился к старшине строгий старичок в клеенчатом дождевике.
— Нет, папаша, в отпуск еду,— блеснув белыми зубами, усмехнулся Федор,— дома уже давно не был.
— Далече?
— В Голубовскую.
— Сколько ж вы дома не были?
Федор похлопал рукой по планшету:
— Я ведь, как началась война, пошел в армию, добровольцем...
Чернобровая немолодая казачка, сидящая рядом со стариком, покосилась на соседей:
— Вот жене радость будет, хоть через столько лет, а дождалась все-таки...
— Нет, гражданка, жены у меня нет,— пояснил Федор,— не успел я жениться до войны: молод был. А семья, конечно, обрадуется — родители, сестренка, брат. Да и родичи у меня тут по всем хуторам раскиданы, и с ними хочется повидаться...
Всю ночь Федор не мог уснуть. Хотя капитан парохода разрешил ему расположиться в красном уголке, он, сняв сапоги, провалялся на широкой скамье не более часа, потом сел, закурил и так, куря папиросу за папиросой, просидел до самого рассвета. Как это обычно бывает с людьми, которые после долгой разлуки возвращаются домой, Федор думал об отце, о матери, о брате с сестрой, о девушке Кате, с которой у него перед окончанием войны завязалась переписка; и чем ближе к Голубовской подвигался пароход, тем более острым становилось волнение Федора.
«Как оно там у них? — думал он.— Может, отец уже так одряхлел, что у него и работать нет сил? А ведь до войны был вроде крепкий человек...»
Отец Федора, Тимофей Степанович Максимов, до войны и даже в годы войны действительно не жаловался на нездоровье. Сестра Федора писала о том, что Тимофей Степанович по-прежнему работает в колхозе, хотя и стал побаливать. Но в последние два года письма из Голубовской приходили редко, и Федор не знал, как живет сейчас его семья...
Утром, оставив чемоданы в красном уголке, Федор вышел на верхнюю палубу и сел на скамью, рядом с застекленной будкой рулевого.
Пароход, мерно подрагивая от толчков машины и гулко хлюпая колесом, плыл, пробираясь между потушенными бакенами. Слева, на красноватом суглинке холмов, неярко зеленела припаленная солнцем трава. На фоне чистого неба хорошо были видны островерхие метеорологические вышки. Ниже, окруженные яблоневыми садами и виноградниками, белели станичные дома. В слоистый срез песчаного берега уткнулись черные от смоляных подтеков баркасы и кайки.
Федор всей грудью вдыхал речной воздух — волнующие запахи утренней воды, рыбацких сетей, свежевыструганных столбов на недостроенных станичных пристанях. Он любовался полетом белокрылых чаек над Доном, густой зеленью левого берега, слушал зычные гудки встречных буксирных пароходов и думал радостно: «Вот оно то самое, что мне годами снилось,— родные места...»
Очнулся он от прикосновения чьей-то руки к плечу.
Сбоку стоял смуглый, как цыган, пожилой колхозник в накинутой на плечи стеганке. Дымя махорочной скруткой, он смотрел на Федора и усмехался:
— А я стою и думаю, чи Федька, чи не Федька? — сказал он густым басом.— Вроде, думаю, на Федьку скидывается, только дюже важный для Федьки...
Всматриваясь, Федор узнал Архипа Самсонова, колхозного кузнеца, который жил через три двора от Максимовых.
— Дядя Архип! — закричал Федор.— Живы-здоровы?
— Спасибочко, Федя, живем помаленьку. А ты ж это совсем, по чистой, или как?
— В отпуск еду, дядя Архип, на месяц. Думка у меня своих повидать да и на станичников на всех поглядеть.
Они долго пожимали друг другу руки, усмехались и похлопывали один другого по плечу.
— Ну, а как там мои старики? — спросил Федор.
Дядя Архип пожал плечами:
— А чего им сделается? Живут, хлеб жуют. Паня ваша, кажись, замуж идти собирается.
— За кого?
— Да за энтого самого, за Ваську, меньшего Марфиного сына.
— Это которому палец лобогрейкой отхватило? — удивился Федор.— Так ведь он же малец совсем, мешок зерна не поднимет.
Архип засмеялся:
— Какой же он малец? Парню двадцать четвертый год пошел. Он, брат, по силе еще тебя за пояс заткнет.
— Да, правда, времени порядочно прошло,— смутился Федор,— а я все по старой мерке меряю...
Он предложил Архипу папиросу и спросил:
— Ну, а батя как там?
Дядя Архип осторожно размял толстыми пальцами папиросу, прикурил, несколько раз пыхнул дымом и ответил уклончиво:
— Ничего, живет... Жалится все на правлении, что ему, мол, работать трудно.
— Может, заболел старик? — встревожился Федор.
— Какой там — заболел! — Архип пренебрежительно
