Алла Белолипецкая
Безмолвие не для него
1
Шелковистые многоцветные полотнища хлопали на ветру, который порывами налетал со стороны обширного водного пространства, плескавшего волнами неподалёку. Гастон Девятый пошарил в памяти того, кто породил почти все его воспоминания о реальном мире – но не обнаружил там информации ни о многоцветных полотнах на высоченных стальных шестах, ни о темно-серой холодной воде, от которой пахло солоно и резко. Тогда Девятый проник в свою память глубже – прикоснулся к её части, которая не происходила от Гастона Первого. И там сразу же отыскал то, что хотел.
Длинный приземистый дворец с белой лепниной по фасаду, от которого Гастон Девятый взгляда не мог оторвать, являлся штаб-квартирой руководства Евразийской Конфедерации. Девятый легко заполучил бы сведения и о том, что она, эта самая Конфедерация, представляет из себя. Однако пока вполне удовлетворился информацией, что стальные шесты с цветными полотнищами на них – это были флагштоки с флагами всех тех государств, которые в Конфедерацию вошли. А водное пространство рядом – это был Финский залив, близ которого надменно возлежал, словно гигантский каменный сфинкс, город Санкт-Петербург. И, стало быть, он, Гастон Девятый, не допустил промашки. Прибыл именно туда, куда ему нужно было.
Ветер утих, флаги перестали трепетать, и теперь только плавно вздымались и опадали – будто оглаживали флагштоки на площади перед дворцом. Точно посередине этого многоцветного ряда круглились огромные часы на краснокирпичном постаменте, который формой напоминал Спасскую башню Московского Кремля. О том, как знаменитая башня выглядела, даже Гастон Девятый имел представление. И стрелки часов вот-вот должны были слиться в строго вертикальной позиции. «Пора, – подумал Девятый. – Скоро всё начнется».
И он потрусил своей вальяжной иноходью к высоким двойным дверям дворца, выходившим на площадь. Их именовали парадным подъездом, это он тоже выяснил. Как вытянул из потаенных местечек своей безграничной памяти сведения, что в здании этом по традиции не держат охраны. Возле входа столбом торчал один только швейцар в чёрной ливрее. Прямо к нему Девятый и подбежал – застыл шагах в трёх от него, повернул голову чуть набок и устремил на привратника такой взгляд, какой обычно называют умильным. Умение так смотреть Девятый получил от Гастона Первого, который свою способность очаровывать в полной мере осознавал. И никогда не чурался использовать её в собственных интересах.
Но человек в чёрном на это умильное выражение отчего-то не купился. Должно быть, почуял, что было оно неискренним, напускным.
– Иди, иди отсюда! – пробасил он недовольно и резко крутанул рукой в белой перчатке, словно хотел отогнать привязчивое насекомое.
Гастон Девятый даже ощутил лёгкую щекотку удивления – обычно ему совершенно не свойственного. Попробуйте-ка удивить того, чей разум способен обнажить причины всего диковинного, что есть на свете! Но этот басистый мужчина в чёрной ливрее и белых перчатках – он что же, всерьёз рассчитывал одним мановением руки отогнать такого, как Гастон Девятый? Сколь же наивным умом надо было обладать, чтобы нафантазировать себе этакое?
Девятый склонил голову в другую сторону и чуть смежил веки – рассчитывая, что это придаст ему вид безмятежного любимчика людей. После чего сделал ещё один шаг в сторону парадного подъезда. Приостановился на миг, а потом снова чуть продвинулся вперёд: едва уловимым толчком. Он услышал: изнутри к двери приближаются чьи-то шаги. Дверные панели были снабжены стеклянными вставками – специально для того, чтобы швейцар мог заранее видеть выходящих. И распахивать перед ними двери. Не своя память, в которую снова проник Девятый, одарила его знанием того, что и эту традицию чтут в петербургском дворце: никаких раздвигающихся дверей с фотоэлементами – только швейцары. Имперский ренессанс – так именовали подобные выверты и молодые насмешники, и сами ревнители традиций.
И – да: Гастон Девятый опять всё рассчитал верно. Басистый привратник в черной ливрее заметил, что кто-то собирается выходить. И, позабыв про Девятого, повернулся к дверям – потянул на себя одну из створок.
Девятый увидел, как порог переступает немолодая дородная дама в светло-сером шерстяном костюме, какие – опять же, по традиции – продолжали именовать английскими.
– Прошу прощения, сударыня! Разрешите пройти! – С этими словами Гастон Девятый в один прыжок переместился к дверям.
Прежде он ни разу не слышал, как звучит его голос – не собственный, а тот, который издавали его дополнительные голосовые связки. И теперь поразился его бархатистой баритональной мягкости. Воистину, сегодня для него был день чудес: он удивился во второй раз!
Однако его собственное удивление походило на короткое рукопожатие: прихватило – и тут же отпустило. А вот людей в дверях прямо-таки объяла оторопь.
Швейцар упустил тяжелую дверь, и она толкнула оцепеневшую в дверном проёме сударыню – одно из модных словечек, которые люди именовали неоархаизмами. Корпулентная дамочка с размаху плюхнулась на порог своим увесистым задом, и в тот же миг Девятый протиснул себя между её выпиравшей из-под костюма грудью и дверным косяком. После чего отмахнул мохнатым хвостом и во весь опор помчал по наборному паркету вестибюля вглубь Дворца Конфедерации: огромный чёрный пес, умеющий говорить.
2
Биоинженерная корпорация «Перерождение» нуждалась в новых проектах не в большей степени, чем человек в накомарнике нуждается в репеллентах. Тех изысканий, которые корпорация производила сейчас, с лихвой хватило бы ей на десять лет вперед. Однако Филипп Рябов, президент «Перерождения», уже почти полгода лично вел разработки в рамках проекта «Гастон». И этот проект не только искушал своей новизной, но и требовал величайшей секретности. Ибо являл собой незаконнорожденное детище «Перерождения». А теперь это детище, похоже, рвануло на волю: к свободе и огласке.
Филипп Рябов застыл посреди лаборатории, где вдоль стен поблескивали стальными прутьями просторные клетки для животных. На восьми из них белели таблички с надписями, сделанными от руки: Гастон Второй, Гастон Третий… И так – вплоть до Девятого. «Прямо как узники царственных кровей», – подумал Филипп Андреевич Рябов, которого самые близкие люди именовали когда-то Филом. Теперь-то, на сорок четвертом году его жизни, уже почти никто к нему так не обращался. Подумав так, Фил коротко вздохнул – но даже сам того не заметил. А потом снова огляделся по сторонам – как если бы рассчитывал, что представшая ему картина сама собой изменится.
Все клетки сейчас пустовали – их насквозь просвечивал холодный свет галогенных ламп, в два ряда закрепленных
