Код Ордела - Александра Европейцева
Она повернулась на бок, глядя на спящее «Облачко», чей перламутровый бок мерцал в темноте. В ее груди, рядом с ледяным комом обреченности, теплилась крошечная, но твердая искорка решимости. Она не будет ломаться. Она наберется терпения и подождет. И может ей повезет, как когда-то ее матери — встретить мужа, который полюбит ее и будет ценить. И уже у него она сможет отвоевать свое право на ту жизнь, которую она хочет. Или, по крайней мере, на ее подобие.
Глава 2
В Распределительном центре дышать было тяжелее, и непонятно, действительно ли причина была в воздухе или в неизбежности расставания. Агес сидела на холодной полированной скамье, вцепившись пальцами в складки своего траурного платья, пока рядом, обняв ее за плечи, сидела Лерамина. Ее тонкие пальцы с нежностью гладили волосы дочери — эти непослушные пшеничные пряди, вечно выбивавшиеся из строгих гаваардских укладок.
«Облачко» осталось дома, в своей корзинке. Его не разрешили взять — багаж был строго лимитирован, да и Идаг ясно дал понять, что «никаких сентиментальных излишеств».
— Я сделаю все возможное, — тихо, но очень четко говорила Лерамина, ее губы почти не шевелились, чтобы не привлекать внимания немногочисленных пассажиров зала распределения. — Я сразу же обращусь к Гарону. Даже по меркам Карведеля, опекун не может полностью лишить мать права видеться с дочерью. Это будет выглядеть чудовищно. Я буду приезжать. Как можно чаще. Я обещаю тебе.
Агес молча смотрела перед собой на сияющий шлюз, за которым угадывался силуэт карведельского грузо-пассажирского судна — угловатого, с грубыми металлическими пластинами на корпусе, так непохожего на изящные глидеры Гаваарда. Но мыслями она была не здесь. Она вернулась на два дня назад, в тот самый момент, когда в гостиной их дома вспыхнула голограмма.
Он сидел в кресле, за его спиной угадывались стеллажи с чуждыми гаваардскому вкусу механизмами. Идаг. Ее дядя, которого она видела впервые в жизни. Его взгляд — тяжелый, оценивающий — скользнул по ней с головы до ног, и Агес почувствовала себя дефектным товаром, доставленным на склад с опозданием.
Он изучал ее, и в его глазах читалось странное, презрительное довольство. Он видел то, что видел: хрупкую, почти детскую фигуру, лишенную пышных форм, ценимых в Карведеле, бледное лицо, слишком большие, по-гаваардски наивные глаза. Она была квинтэссенцией всего, что он презирал в ее родном мире. И этот факт несомненно радовал его — выдать замуж такую будет сложно. Ее непривлекательность по меркам его мира была его страховкой.
Но в то же время его эстетический вкус, привыкший к иному эталону, явно оскорбляла эта худоба. Его взгляд скользнул по ее тонким запястьям, задержался на ключицах, и его губы на мгновение искривились, будто от душного карведельского смога. Он был рад ее ущербности, но ему было противно на нее смотреть.
«— Надеюсь, ты понимаешь, что правила в Карведеле иные, — прозвучал тогда его голос, холодный и отточенный. — Никаких гаваардских сантиментов. Никаких иллюзий».
Воспоминание было таким ярким, что Агес на мгновение перестала слышать утешающий шепот матери. Она снова ощутила на себе тот взгляд, который одним лишь своим холодным прикосновением стирал все ее будущее, оставляя лишь роль нежеланной помехи, неприглядного сосуда для ненавистных ему сорока семи процентов.
Голос Лерамины дрогнул:
— Я буду бороться за каждую встречу. За каждый голосо-звонок. Он не имеет права нас разлучать. Не имеет.
"В Гаваарде — не имеет, — снова, уже затасканно и устало, подумала Агес. Здесь, где твой статус вдовы и гаваардки еще что-то значит. Там ты для него никто. Чужая. Мать той, кто стоит между ним и его богатством. Зря ты веришь, что законы, права, договоренности что-то значат. Там, в Карведеле.
Она хотела сказать матери, что все это — иллюзия. Что «выглядеть чудовищно» — его меньше всего заботит, когда на кону его власть и ненавистные ему сорок семь процентов. Что ее, Агес, могут запереть в самой дальней комнате самого глухого поместья, и никакой Гарон не сможет этого оспорить, потому что опекун «действует в интересах подопечной», а что именно является этими интересами — решает он сам.
Но она промолчала. Зачем отнимать у матери эту последнюю соломинку? Зачем лишать ее той хрупкой надежды, что позволяла ей сейчас держаться, не разрыдаться здесь, на этом сияющем, бездушном вокзале, при всех?
— Я знаю, мама, — тихо выдохнула она, опуская голову ей на плечо. Платье Лерамины пахло знакомым, успокаивающим ароматом — легкой смесью озона и цветочной эссенции, запахом дома, который теперь рушился. — Я буду ждать тебя.
— *Пассажирка рейса CG-847 «Крепость-Гаваард», Агес Талвин. Пройдите, пожалуйста, к шлюзу номер семь для окончательной проверки документов и посадки.*
Слова повисли в воздухе, безличные и неумолимые. Лерамина вздрогнула, ее пальцы инстинктивно сжали плечо дочери. Агес медленно подняла голову с материнского плеча. В ее глазах не было ни страха, ни протеста — лишь плоская, выцветшая пустота, которую она собрала по крупицам за эти два дня.
— Пора, — тихо сказала она, отводя взгляд от дрожащих губ Лерамины.
Она встала, выпрямив спину. Траурное платье, еще недавно бывшее частью ее старой жизни, теперь казалось униформой заключенной, которую ведут к месту отбытия наказания. Лерамина тоже поднялась, ее изящные руки беспомощно повисли вдоль тела.
— Напиши, как только прибудешь. Хоть строчку. Пожалуйста.
Агес лишь кивнула. Она сделала шаг к сияющему проему шлюза, затем еще один. Ноги были тяжелыми, словно отлитыми из свинца. Она не оборачивалась, чувствуя на спине пристальный взгляд матери — единственное теплое пятно в ледяном зале.
На пороге шлюза ее остановил служащий в строгой, темной форме Карведеля — ни дать ни взять младшая копия Идага. Он молча протянул руку. Взгляд его скользнул по ее лицу, по платью, и в его глазах Агес прочла то же самое отчужденное презрение, что и у дяди. Дефектный товар. Гаваардская диковинка.
— Документы, — коротко бросил он.
Агес подала ему гиддок с биометрическими данными. Его пальцы, холодные и безразличные, едва не задели ее ладонь. Он бегло проверил голограмму, сверил с планшетом и кивком указал ей пройти дальше.
— Счастливого пути, мисс Талвин, — произнес он фразу, лишенную всякого смысла, кроме ритуального.
Сделав последний шаг, Агес оказалась в узком переходе, ведущем в чрево корабля. Воздух здесь пах озоном, смазкой и холодным металлом. Пахло чужой жизнью. Она услышала, как за ее
