Осколки миров - Кутрис
— Ну, идите, — буркнул Вебер, уже возвращаясь к своим бумагам. — Чтобы через час я тебя уже в чём положено видел. Рыжий тут, считай, один из немногих, кто по-русски говорить может. Так что держись его, покуда язык не подучишь.
Янек кивком показал мне следовать за ним. Мы вышли из канцелярии обратно в шумный и пахнущий казарменной жизнью зал.
— Пойдём, новичок, — сказал он по-русски с сильным, но вполне понятным акцентом, когда мы отошли подальше от двери. — Склад тут рядом. Наш фельдфебель строгий, но справедливый. С ним служить можно. А меня Янек зовут. Ян Шнаер. Я из-под Могилева.
— Петр, — ответил я, протянув руку для рукопожатия.
На сословность я и раньше не обращал внимания. Инстинкт во мне сейчас говорил, что в новом мире на первое место выйдут другие качества. Подойдя к одной из двухъярусных коек, стоявших в углу зала, Ян широко ухмыльнулся и ткнул пальцем в её сторону.
— Вот эта свободна. Хозяин её… ну, не вернулся с вылазки. — На его лице на мгновение мелькнула тень, но тут же исчезла, скрытая привычной к суровой реальности улыбкой. — Так что выбирай, Петр, верх или низ? И рундук под койкой твой. Замок, правда, барахлит, но ты его смажь, и хорошо будет.
— Пожалуй, нижнюю койку выберу, — с опаской я посмотрел на верхний ярус. — Не с моей раненой рукой по верхам лазить.
— Сильно ранен? — в голосе Янека зазвучало неподдельное участие. — Ничего, у нашего костоправа Адольфа всё заживет. Он тут всех латает. Ну, размещайся пока, а потом на склад двинем. Вебер хоть и наш славянский, но панибратства не любит.
Я сбросил баул на одеяло и опустил револьвер с пистолетом в карманы пальто. Ножны с клинком вновь прицепил к поясу. С ним я чувствовал себя спокойней, хотя, скорей всего, он был сейчас лишним. Предстояло привыкнуть к новой жизни, новым людям и новым правилам. И первый шаг был сделан.
Когда вышли из казармы, мы не стали возвращаться во двор, а обошли массивное здание кругом. С другого торца, вплотную примыкая к казарменной стене, стояло длинное низкое строение, больше похожее на сарай или арсенал. Его стены, сложенные из грубого неотёсанного камня, говорили о том, что это одна из старейших построек в замке. Мой провожатый уверенно потянул тяжёлую дверь, обитую рыжим от ржавчины железом.
— А вот и наша сокровищница, — Ян ухмыльнулся, видя мой изучающий взгляд. — С виду мышиная нора, а внутри — альманах всего, что только может понадобиться служивому.
Воздух у входа был насыщен странной смесью запахов: сладковатый дух старого дерева, едкая пыль веков, резкий аромат оружейной смазки и едва уловимый, но стойкий запах прелой плесени.
Внутри было просторно. Сводчатый потолок терялся в тенях, которые слабо разгонялись парой электрических ламп. Стеллажи из грубых досок, тянувшиеся до самого конца зала, ломились от самого невероятного содержимого. Здесь в причудливом соседстве покоились кирасы, напоминавшие доспехи ландскнехтов, и стальные каски. Ящики с патронами разных калибров лежали рядом с бочонками пороха. Аккуратно сложенные шинели образца кайзеровской армии висели на одних вешалках с кожаными куртками и мешковатыми мундирами незнакомого покроя.
Из-за груды ящиков в глубине склада, откуда доносилось лёгкое позвякивание, появилась фигура. Это был низкорослый сутулый человек в промасленной холщовой робе, с лицом, напоминающим сморщенное осеннее яблоко. На его носу красовалось пенсне с одним стеклом, а в жилистых, испачканных машинным маслом руках он бережно держал какой-то сложный часовой механизм, который не выпускал даже сейчас.
— Merde… Опять срывают с работы, — прошипел он себе под нос на чистейшим французском с парижским прононсом. Потом поднял на нас глаза, один из которых был увеличен стеклом пенсне, и уже по-немецки добавил:
— Was willst du schon wieder, du polnischer Sack? Und wer ist das? (Что ты опять хочешь, польский мешок?)
— Nicht polnisch, nicht polnisch, verwechsel das nicht! — невозмутимо парировал Ян, явно привыкший к такой «ласке». — Das ist der Neue. Ein Soldat. Auf Befehl von Feldwebel Weber — vollständige Ausrüstung und Montur. Dringend. (Это новый солдат. По приказу фельдфебеля Вебера нужно полное вооружение и обмундирование. Срочно.)
Из этой перепалки я понял только несколько слов: старик говорит что-то про Польшу, а Янек возражает, упоминая Вебера. Всё же нужно поскорее выучить язык, на котором придется общаться. Возможно, и до гробовой доски…
— Доброе утро, господин интендант, — вежливо вмешался я на его родном языке, стараясь смягчить ситуацию.
Лицо старика мгновенно преобразилось. Сморщенное яблоко расправилось в подобие улыбки, а глаза блеснули с неподдельным интересом.
— О, ляля! Нечасто тут услышишь речь культурного человека! — оживился он, сразу переходя на беглый французский. — Из какой эпохи и откуда вас занесло в нашу скромную обитель?
Не дожидаясь моего ответа, он ловко, несмотря на сутулость, юркнул вглубь стеллажей. Через несколько мгновений вернулся, нагруженный оливково-зелёной тканью. С лёгким стуком на стол легли гимнастёрка грубого сукна, штаны того же цвета, кожаный ремень с массивной пряжкой и рулон портянок.
— Вот так! Начинаем с основ! — протарахтел он, смерив меня взглядом опытного портного. — Примеряй, пока я сапоги подберу. С твоим-то ростом придётся покопаться в запасах для великанов.
— А пока рассказывай! Я весь во внимании. Меня, кстати, Шарль зовут. Шарль Леблан. И в этот богом забытый уголок вселенной я попал из вполне себе реального Парижа в год от Рождества Христова тысяча девятьсот сорок второго.
— Пётр Волков, — представился я, начиная расстёгивать своё походное пальто. — Попал я сюда из северной Атлантики, из 1912 года. Ну, а родом я из Российской Империи.
— Хе-хе! Так мы с тобой в некотором роде ровесники! — Шарль рассыпался короткими сухими смешками, похожими на треск сучьев, пока его проворные руки перебирали груду сапог в поисках пары мне по ноге. — Я-то из сорок второго, ты из двенадцатого… тридцать лет и родились, может быть, в один год! А ну-ка прикинь…
Он с силой выдернул из кучи пару грубых, но добротных сапог и с видом заправского аукциониста поднес их к свету.
— Вот попробуй. Не ношеные, как раз на узкую ногу, должно тебе подойти. А теперь рубаху снимай, будем гимнастёрку примерять.
Я не без труда, чтобы не потревожить раненое плечо, снял свою заношенную рубаху. Прохладный сыроватый воздух склада неприятно коснулся кожи.
— О-ля-ля, — присвистнул Шарль, разглядывая мой бинт. — Здесь любая хворь быстро проходит. Видал я тут такие раны… — Он покачал головой и накинул на меня грубую, пахнущую кожей и дегтем
