Осколки миров - Кутрис
Я устроился на нижней полке, прислонившись спиной к горячей стене. Горячий влажный воздух обжигал лёгкие, но вместе с тем смывал с мышц остатки напряжения и грязь прошлых дней. Закрыв глаза, я на несколько минут полностью отдался этому почти забытому ощущению чистоты и покоя, пытаясь выкинуть из головы все мысли о завтрашнем дне, о форте, о войне.
После парилки мы окунулись в ледяную купель — выдолбленную в камне огромную бочку с водой, от которой перехватывало дух. Я же окунулся в нее осторожно, лишь до плеча, решив поберечь рану. Но и так контраст температур взбодрил, вернув к реальности. Пока мы вытирались грубым полотенцем, Ян, указывая на мой бинт, проронил:
— Рану после бани надо будет перевязать по-новому. Я сведу тебя к нашему костоправу Адольфу. Он тебе мазь какую-нибудь волшебную даст.
Когда мы вышли из бани, я ощутил себя почти новым человеком. Кожа, промытая до скрипа, дышала, а мышцы, распаренные и расслабленные, приятно ныли. Даже тяжесть в плече от раны стала как будто меньше, приглушённая теплом и чистотой.
Ян, сладко потянувшись, широко ухмыльнулся.
— Как тебе наша банька? Куда дальше, — затараторил он, не дожидаясь ответа и закидывая новыми, — к брадобрею щёки подравнять или сразу к лекарю, чтобы на твою царапину взглянул?
— Банька отменная, но уж больно дюже странная, ни топки, ни дымохода, — протянул я, думая, куда направиться. — Пожалуй, к лекарю. Сначала дело, потом уже красота.
— Хех, топка там электричеством греется. Иначе дров не напасёшься. А по поводу лекаря — правильно, — одобрительно хлопнул меня Ян по здоровому плечу. — Наш Адольф хоть и ворчун, но руки у него золотые. И снадобья у него такие, что кость срастит за ночь. Пойдём, он свою лазаретку в старой капелле устроил. Это недалеко.
Хоть я совсем не религиозен, но упоминание, что в церкви, пускай и лютеранской, организовали госпиталь, немного меня покоробило.
— А прихожане против не были?
— Все, кто сюда попадают, считай, по краю прошли. И веры в заповеди, считай, и нет, — ответив, Ян хмыкнул и указал куда-то вверх.
— Вон там, на самом верху, у нас дозор. Высматривают не столько ворогов, а сколько световые колонны.
По всей видимости, так тут называют те вспышки, в которых в этот мир проваливаются «счастливчики». Я помню, сам оказался свидетелем такой вспышки, когда танк вместе с самолетом забросило в этот мир. Впрочем, зачем их высматривать. Тоже такой себе секрет Полишинеля. Каждая такая вспышка — это возможное пополнение запасов и новые люди. А по поводу отсутствия веры я бы поспорил.
Мы направились по каменным коридорам, которые здесь, в глубине замка, были уже не такими оживлёнными. Воздух постепенно менялся: запах дыма и пота сменялся слабым, но устойчивым ароматом трав, дёгтя и чего-то химического с медицинским. Вскоре мы подошли к арочному проёму, где когда-то, видимо, была дверь в часовню. Теперь её заменяла тяжелая занавесь из грубого брезента.
Ян отодвинул её, пропуская меня вперёд.
— Herr Doktor! Guten Morgen, Adolf! — крикнул он в полумрак помещения.
Здание бывшей капеллы было высоким и просторным. Стены всё ещё хранили следы фресок, но теперь они были заставлены стеллажами до самого потолка. На них в причудливом беспорядке стояли склянки с травами, бутыли с мутными жидкостями, рулоны бинтов и даже несколько коробок с красными крестами, явно из разных эпох. На стенах висели красочные плакаты с изображением человека в полный рост с одними мышцами или состоящего из сетки переплетенных сосудов и нервов с латинскими обозначениями. Воздух был густым и сложным — пахло сушёной мятой, спиртом, йодом и чем-то приторно-сладким.
Из-за большого деревянного стола, заваленного инструментами, похожими на орудия пыток, поднялась невысокая сухощавая фигура. Человек был в потёртом, но чистом белом халате поверх военной формы.
— Was ist jetzt schon wieder? — буркнул он, но в его взгляде я не увидел раздражения, лишь профессиональную собранность. Увидев мою перевязанную руку, он кивком показал на табуретку рядом со столом. — Setz dich. Mal sehen.
Стоящий рядом Ян перевел слова эскулапа:
— Ну что, опять? Садись. Посмотрим.
Я сел. В находящимся недалеко рукомойнике Адольф быстро помыл руки с мылом. Затем взял пинцет и подергал им бинт, а пальцами пощупал кожу вокруг. Его пальцы были удивительно нежными для такого сурового на вид человека. Как и я в своё время, он тупоносыми ножницами срезал бинт и залил прилипшую повязку прозрачной жидкостью из мягкой белой бутылки. Эта жидкость даже немного зашипела и будто обдала теплом мою рану.
Зацепив ткань пинцетом, эскулап снял ее с раны, обнажив уже хорошо поджившие края.
Готовый к болезненным ощущениям, я неожиданно ощутил лишь терпимую боль. Зато вспомнил фразу на латинском языке, который должен быть ему знаком:
— Вверяю себя в твою заботу.
— К-х-км! — вырвался удивлённый возглас у Адольфа, и он внимательнее взглянул на меня поверх очков.
— Чисто. Гноя нет. Чем до этого обрабатывал? — обратился он уже на языке Цицерона с немного непривычным акцентом.
— Спирт и серный порошок, — ответил я, стараясь подобрать правильные термины. — Из аптечки… Другого времени.
Адольф кивнул, его лицо выразило одобрение.
— Хорошо. Опрятно работал, — похвалил он. Повернувшись к полкам, заставленным склянками, выбрал одну с густой зеленоватой мазью. — Эта мазь затянет рану быстрее.
Он ловко нанёс мазь на рану. Она оказалась прохладной и сразу же смягчила остатки жжения. Пока он накладывал свежую чистую повязку, я осмелился спросить:
— Полковник мне говорил, что «бессмертие» и так позволит быстрей заживить рану.
Адольф хрипло рассмеялся. Коротко и без веселья.
— Да, молодой мой друг. Это, наверное, единственное хорошее, что даровал нам этот новый мир. — Он туго затянул бинт. — Но если помочь лекарствами телу израненному, то исцеление наступит быстрее.
Закончив перевязку, он отступил на шаг и снова посмотрел на меня оценивающе. Но теперь во взгляде сквозило нечто вроде уважения к грамотному пациенту.
— Завтра будешь как новенький. Через два дня снимай повязку.
Когда мы вышли, Ян, наблюдавший за всей сценой с нескрываемым
