Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
Полы тут были дощатые, крашеные — никакой не паркет и не пластик, на окнах — холщовые шторки вместо драпировочной синтетики, телефон на столе один, обыкновенный черный аппарат устаревшего образца — без селекторного пульта, и сейф стоял допотопный — простой железный ящик, и не держала директриса в своем кабинете ни телевизора, ни радиоприемника — висел на стене миниатюрный динамик.
— Прошу, курите. — Она взяла со стола сигареты и пододвинула ему стеклянную, с серебристой пыльцой на донышке пепельницу.
С тех пор как он бросил курить, ему приходилось, естественно, отказываться от таких приглашений, и всякий раз он как бы извинялся при этом и как бы в свое оправдание сообщал, что курил-таки прежде, но бросил.
Это было несуразно, но теперь он тоже извинился и сказал то же самое в свое оправдание.
Тогда, много лет назад, на комсомольской конференции не было в руках у той Муравьевой ни сигареты, ни спичек, и не подносила она, склонив слегка голову, огонек к сигарете, и тем не менее, когда он поднял глаза на эту Муравьеву, в нем шевельнулось неясное воспоминание. Он вдруг подумал, что, возможно, ошибся, не узнал в этой, нынешней, ту, давнишнюю, или же ее движение — легкий наклон головы — ввело его в заблуждение, и нужно было еще присмотреться к ней, прежде чем отводить глаза.
Такое он знал за собой — с людьми, смущающими его; и, переступив порог директорского кабинета, лишь мельком взглянув на эту Муравьеву, не признав в ней той, он отвел глаза, хотя эта не должна была бы внушать ему робость: от этой он пока еще ничуть не зависел.
— И давно вы бросили? — спросила она все о том же, как будто затем и явился он сюда, чтобы поболтать об этом.
— Давно, — ответил он и подумал, что путает недавнее с давним: институт, комсомольская конференция — это было давно, а больница, болезнь — недавно.
Но недавнее как бы отхлынуло, потеснилось, уступая место давнему, пропуская его вперед.
У той Муравьевой была другая стрижка — под мальчишку, и цвет волос другой — ночная чернота. У этой волосы слегка вились, а может, завивала, и черноты в них не было — с каштановым отливом.
— Мне говорили, вы ушли с завода по болезни, — сказала она, отодвигаясь от стола, чтобы не дымить ему в лицо. — А что у вас было? — спросила она участливо. — Вы же еще совсем молодой!
Это, видно, дядя Коля говорил ей, но в подробности не вдавался; когда дают рекомендацию, в подробности такого рода вдаваться незачем.
И незачем вдаваться в них, когда приходят наниматься на работу.
— Нет, я не молодой, — сказал он, — сорок шестого.
Снисходительно, с видом старшей, она улыбнулась его словам, и тут-то он ощутил в себе тревожный и ликующий толчок: это была ее улыбка, та самая; теперь уж не мог ошибиться: вот так улыбалась она на комсомольской конференции, сидя в президиуме.
— Вы еще очень молоды, Ростислав Федорович, — сказала она, не споря с ним, а будто бы выговаривая ему за озорство, и, словно бы прощая его, добавила: — Но отзывы о вас блестящие.
Он обижался, когда замалчивали его инженерные способности, но и не любил, когда твердили ему о них.
— Кто-то сильно преувеличивает, — сказал он угрюмо, а кто — не составляло секрета: не стала бы Муравьева утруждаться и наводить о нем справки на заводе.
При том, что пришел он сюда без всяких честолюбивых притязаний, не было крайней нужды в широковещательных рекомендациях — дядя Коля, пожалуй, перестарался.
Но все это — рекомендации, отзывы, работа, которую предложат либо не предложат, и подойдет она либо не подойдет — пролетало мимо, задевая только краем или вовсе не задевая, а тот толчок, тревожный и ликующий, ощущался с возрастающей пронзительностью: улыбка, голос, взгляд, овал лица.
— Вы, вижу, скептик, Ростислав Федорович.
— Я, главным образом, лентяй, — сказал он.
— Бывает. Разленились.
— Нет, от природы.
— Единственный ваш недостаток?
— Нет, не единственный, — опустил он голову. — Туго соображаю. Неуживчив. Разбрасываюсь. Отвлекаюсь. И можно продолжить.
— В другой раз, — усмехнулась она: пошутили и хватит. — Позвольте пару слов о комбинате.
— Я в общем представляю, — сказал он виновато. — Меня не вдохновляет.
Он сказал, как думал, и виновато взглянул на нее, и еще подумал, что все равно останется, не нужно было приходить, а если уж пришел, увидел, вспомнил, ничего теперь не поделаешь: каков ни есть комбинат — отсюда не уйти.
— Погодите с выводами, — сказала она оживленно; глаза у нее были очень темные и блестящие; тогда, на комсомольской конференции, он этого, конечно, не разглядел. — Вы судите по нашим хоромам, — обвела она рукой комнату. — Но я их беру в кавычки, и вы по ним не судите. Это времянка, мы строимся, у нас — перспективы.
Он должен был что-то сказать ей в ответ, однако промолчал.
— Некоторые смотрят узко, — вновь заговорила она, осуждая не их, а его. — Дескать, занимаемся ерундой, малюем плакатики, штампуем уличное оформление — что закажут. Нас, разумеется, кормит заказчик, мы производим не чайники и не автомобили, нашу продукцию на рынок не выбросишь. Мы ищем заказчика, но это сегодня. А завтра мы будем работать на потребителя, и потребитель будет нас искать, а не мы его. Улавливаете разницу, Ростислав Федорович?
Он не улавливал — не старался, он думал о том, как было бы несправедливо, если бы судьба не свела его снова с Муравьевой. Какой был в этом смысл? Да никакого. Он ничего не улавливал, но утвердительно кивнул ей в ответ.
— Возьмите торговую рекламу, — сказала она, глядя на него живыми блестящими глазами. — Сегодня мы рекламируем то, что нам предлагают. У них на это есть ассигнования, и, как мы будем рекламировать, им до лампочки. Ассигновано — истрать, а то ведь впредь не ассигнуют. Сегодня, когда спрос зачастую превышает предложение, на рынке делают погоду они, наши заказчики. Завтра погоду будем делать мы. Улавливаете, Ростислав Федорович?
Он ничего не улавливал, кроме того, что ему предстоит с ней работать. Это было уже решено — иначе она не старалась бы в чем-то его убедить. А он и так был убежден, и доводов никаких ему не требовалось.
— Завтра, — сказала она, — мы будем влиять не только на потребителя, но и на производителя. Заинтересованы в рекламе? Делайте то, что нужно, и так, как нужно. На уровне мировых стандартов. Мы заведем специальную службу, экспертную, высокоавторитетную, чтобы располагать исчерпывающей информацией о качестве продукции, которую нас просят рекламировать. Наша реклама — не слепок с западной. Это совсем другое, принципиально новое. Такая программа,
