Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
Кому предстояло выступать с трибуны — представительнице или ему? Оратором он не числился, речей произносить не умел, и никакие силы не вытянули бы его на трибуну, если кому-нибудь и вздумалось бы еще выше поднять его общественный авторитет. Он был делегатом комсомольской конференции, с него хватало этого, и, мог преспокойно вести наблюдение из третьего ряда, ни о чем не тревожась, а он тревожился — за представительницу, да так, как никогда не тревожился бы за себя.
Ему почему-то казалось, что, взойдя на трибуну, она оплошает, осрамится, собьется с мысли, смешается, заговорит казенно, по шаблону, скажет не то, чего он ждет от нее, уронит себя в его глазах, испортит недорисованный портрет.
Уж лучше бы она не говорила ничего, дала бы знак каким-то образом, что говорить не будет, и тогда бы он, успокоившись, с проясненной похолодевшей головой, ее недорисованный портрет дорисовал-таки.
Знак-то она дала, да не тот, противоположный, и знак этот немедля приняли в президиуме, и было громогласно объявлено, что слово предоставляется товарищу Муравьевой.
Ее, вероятно, уже называли — вначале, но он тогда не расслышал, не вслушивался, а теперь и вслушался, и расслышал: Муравьева.
Теперь он увидел, когда шла к трибуне, что юбка на ней — по той моде, за которую нещадно гоняли девиц в институте, и, хотя всякий здравый ум и прежде понимал, что гонять за это глупо, теперь уж, пожалуй, самым рьяным гонителям, со сцены, открылась их собственная глупость.
Чем дальше к концу, тем шумнее становилось в зале — засиделись, устали, но, когда на трибуну взошла Муравьева, притихли.
Та легкость, с которой она взошла — свободно, стремительно, и как оглядела зал — с достоинством, однако без нарочитой строгости, и как произнесла первую фразу — с чувством, но без ложного пафоса, — все это рассеяло в нем, Частухине, напрасную тревогу.
Ему неловко было перед въедливой соседкой, которая уже косилась на него, не скрывая своей ухмылочки, и, чтобы не попасться ей на крючок, он опустил голову, придал лицу скучающее выражение, открыл портфель, порылся в нем и, пока Муравьева говорила, не поднимал головы, сидел, словно проштрафившийся на головомойке у декана.
То, что она говорила, не было для него ничем таким, чего бы он и сам не мог сказать, но так душевно, как она, никогда не сказал бы, и даже не на людях, а сам с собой, наедине, не нашел бы таких слов. То, что говорила она, могли сказать и те, которые славились в институте своим красноречием, но так это выразить, как она, никто из них не сумел бы.
Она сказала между прочим, что в институтском комсомоле не похоронен еще формализм — живет и здравствует, и многое, не заслуживающее особого внимания, постоянно, из года в год, ради отчетности поднимается на щит, находится в луче прожектора, а есть настоящий энтузиазм, студенческий, научно-технический, который скромно умалчивает о себе и потому остается в тени.
— Например? — бросили реплику ей из президиума.
— Например, механико-эксплуатационный факультет, — без промедления ответила она, не заглядывая ни в какие шпаргалки, да и не было их перед ней. — Например, Частушкин с третьего курса.
Какой такой Частушкин? Немного им нужно было, факультетским весельчакам, — покатились со смеху, как будто посторонний человек, который обходится без шпаргалки, не может ошибиться.
Ошибки не было: во всем институте не числилось в списках ни одного Частушкина, а был Частухин, один-единственный, и это о нем сказала Муравьева.
Когда весельчаки покатились со смеху, он еще ниже склонил голову, но не перед ними и не прячась от них, а перед чудом. Частухин в институте был один, однако были также и другие, подобные ему, и о них конечно же сообщили Муравьевой, но из всех для примера она выбрала его, как бы откликнувшись на чудачество, новоявленного художника, который вознамерился нарисовать ее портрет.
Чудачество обернулось чудом.
Но до конца конференции было еще далеко, еще потешились над ним, Частухиным — Частушкиным, факультетские весельчаки в перерыве, еще сбежал он от них на второй этаж, скрываясь там, едва не проворонив голосование, и после всего, возвеличенный Муравьевой, таясь от нее, от своих факультетских, воровски прошмыгнул к выходу.
Уже стемнело, был дождь, но приутих, в расплавленном асфальте отражались осенняя зелень неосыпавшихся акаций и желтоватое светящееся городское небо.
Он подумал, что никакого чуда не было — просто случай: для примера могла выбрать не его, а кого-нибудь другого, и было бы ему спокойней, если бы так случилось, и он бы не удирал, не скрывался, подошел к ней, поблагодарил за хорошее выступление, за справедливую критику, потому что формализм у них в институте действительно не изжит и многое, не заслуживающее особого внимания, поднимается на щит, находится в луче прожектора, а есть настоящий энтузиазм, студенческий, научно-технический, который скромно умалчивает о себе и остается в тени.
Частухин — Частушкин.
Он пошевелил губами, издал неопределенный звук, словно бы отплевываясь от всего этого: вранье, конечно, — не пошел бы, не решился, надо знать Частухина — Частушкина, который к своей же однокурснице так просто не подойдет, а это — Муравьева из горкома, он против нее пацан, какой-то захудалый третьекурсник, ничем не замечательная личность, не самый-самый, курам на смех.
Он шел и думал об этом без грусти, без досады, легко, как о далеком, уже пережитом, преодоленном, а нынешнее обещало ему большущую удачу и только не говорило, в чем — в учении, в изобретательстве, в будущей работе, вообще в жизни. Он почему-то был уверен, что с этого вечера, с этой дождливой осени, с этих мокрых акаций, бросающих зеленый отблеск на зеркальные тротуары, начнется что-то значительное у него, и станет он самым-самым, и самая-самая тогда уж похвалит его за дело, а не за чепуху, которой он до сих пор пробавлялся.
Впрочем, не в этом была прелесть нынешнего осеннего вечера; дело ли, чепуха ли, похвалят или поругают, удача — неудача — нет, не в этом. А в чем же?
Он подумал, что задавать такие вопросы не нужно и отвечать на них — тоже.
Жизнь.
Этим все было сказано; мало ли? много ли? — да уж не мало, если дух захватывало: жизнь!
Он подумал, что петь ей восторженные гимны не станет, хотя и хотелось: это дешево — петь гимны под настроение, да и нового ничего не споешь; что просится в песню, то спето.
Будь он певец, сочинил бы кое-что, а раз уж не певец, молчи — он это умел и домой явился словно бы на цыпочках, как в школьные годы после мальчишника,
