Мера пресечения
Бывали тут, в суде, дела позаковыристей и любопытствующих собирали побольше, а это дело, немудреное пожалуй, отозвалось в людской молве довольно звонко.
Причина была, вероятно, в том, что судили ловкачей из рекламно-художественного комбината, который стал заметен в городе, хотя и не принадлежал, разумеется, к числу ведущих городских предприятий.
А стал заметен он с тех пор, как возглавила его Антонина Степановна Муравьева, женщина, говорили, умная, красивая, энергичная, вызывающая у одних восхищение, у других симпатию, у третьих зависть, у четвертых враждебность.
В том не было ничего удивительного: чуть ли не со студенческой скамьи, со времен без малого двадцатилетней давности, Муравьева была на виду, работала в комсомоле, в облпрофсовете, в районном и городском исполкомах, а когда общаешься с великим множеством людей, непременно найдутся среди них и благодарные, и обиженные — на всех не угодишь. Говорили, что Муравьева службу знает, но людей-то знать не хочет, чему в наше время оправдания нет. Говорили, однако, и противоположное: служба службой, а душа душой, и кто в Муравьевой не разглядел души, тот, видно, слеп или предвзято судит.
Что касается суда, то разговоры тоже были разные: кто злорадствовал, а кто сочувствовал, хотя, по-видимому, ничего такого страшного Муравьевой не грозило. Говорили, что пригрела ловкачей, и те облапошили ее, выцедили столько-то тысяч из государственной казны, а за тысячи в ответе все: кто цедит и кто спит при этом. Впрочем, по словам других, было тут сильное преувеличение: тысячами не пахло, велся счет на сотни, а до большего не дошло, потому что именно Муравьева вовремя схватила ловкачей за руку. Говорили, что с ее хваткой у нее под носом много не наловчишь, и она теперь постарается не раздувать этого дела, нажмет на все педали, которых у нее предостаточно. Другая сторона, якобы более осведомленная, в непричастность Муравьевой к махинациям не верила — стреляного воробья на мякине не проведешь — и, следовательно, знала, что творится, молчала до поры, имела свою долю.
Говорили, что все это тайное, откроется на суде, а другие возражали злопыхательствующим вещунам — всяких толков, как уж сказано, было вдосталь. Но когда потекли судебные дни, поубавилось и предсказаний, и предположений — дело было ясное, однако канительное: у юристов никакая ясность не обходится без канители. Так что вещуны притаились, болтуны примолкли — стали дожидаться, чем дело кончится.
1
Назначено было на десять, и около десяти, еле живой, обреченный на муки, на пытки, он подошел к зданию суда, остановился поодаль, напротив, словно не решаясь перейти улицу. На уличных часах было без десяти десять. Часы, однако, врали.
Он сверился со своими, неврущими, безотказными: в запасе у него было еще минут двадцать — идти туда загодя, торчать у всех на глазах он не мог. А там уже собиралась публика: знакомцы и незнакомцы, из комбината и черт-те откуда, бездельники, кумушки, любители позабавиться бесплатным представлением — или по вызову, кто их знает. Он стал у газетного киоска, высматривая себе подходящее чтение, но ничего подходящего не находил, а ему и не нужно было ничего.
На этой, солнечной, стороне уже начинало припекать, сверкал асфальт, цвели каштаны, бело-желтые, желто-розовые с рубиновыми крапинками, а здание на той, теневой, стороне было холодное, зимнее и даже вроде бы заиндевелое. Он хаживал здесь и прежде, но не глазел по сторонам и лишь теперь увидел, что здание старинное, с лепными украшениями, с высокими окнами, а на окнах — решетки. Это были обычные железные решетки, какие ставят в обычных домах на нижних этажах, но эти, ничем не отличающиеся от прочих таких же, навлекли на него новый, еще более тягостный прилив обреченности.
Он подумал, что решетки эти не защита от злоумышленников, а предосторожность судебной власти, которая только на словах делает различие между подсудимым и осужденным, но в действительности ставит того и другого на одну доску.
Подсудимых было четверо: кроме него еще Хухрий, начальник цеха, и два бригадира — теплая компанийка!
Когда велось предварительное следствие и каждому из четверых определялась так называемая мера пресечения, его как бы выделили из этой четверки, но все равно он, Частухин Ростислав Федорович, сорок шестого рода рождения, женатый, ранее не судимый, главный инженер комбината и заместитель директора, не снятый, кстати, с должности, исполняющий служебные обязанности, свободный гражданин, ограниченный в своей свободе лишь подпиской о невыезде — мера пресечения! — был тоже подсудимым, и решетки на окнах служили предостерегающим знаком также и ему.
В пиджаке и в свитере становилось жарковато на этой стороне, но он терпел и на ту, теневую, не переходил.
А там уже толпились, поджидали арестантов; раздвигая толпу, подъехал милицейский фургон прямо к дверям, выскочили двое в милицейских фуражках, без шинелей, с лычками на погонах, велели толпе отступить, а троим арестантам выйти.
Те не спешили, выползали по одному, как сонные медведи из берлоги, и третьим, замыкающим, неумело соскользнул с высокой подножки фургона Хухрий, на вид подтянутый моложавый мужчина лет пятидесяти, чернявый, с непокрытой головой, однако в стеганке, не по сезону.
Те, бригадиры, пошли к дверям, ни на кого не глядя — только под ноги себе, будто не по гладкому асфальту, а по выбоинам, и руки за спину, как положено арестантам. Хухрий тоже так, но арестантского было в нем разве что стеганка не по сезону, а руки он просто спрятал за спину, как прячут их от холода в рукава, и шел, под ноги не глядя, осматриваясь, все будто бы подмечая вокруг, и каждого брал на заметку. За полминуты — от фургона до дверей — он умудрился зыркнуть, кажется, и в сторону Частухина и даже, кажется, кивнул ему, хотя на этой стороне, солнечной, людская река текла своим чередом, и вряд ли Хухрий разглядел его.
Вряд ли, конечно.
А обреченности все же прибавилось, как будто недоставало еще ко всему прочему, чтобы Хухрий, арестант, засек его прячущимся, затаившимся в людской толчее и никак не решающимся перейти улицу.
До десяти время еще было.
Этим оставшимся в запасе временем Частухин почему-то очень дорожил и понимал, что дорожит и что это бессмысленно, и все-таки копил в себе последние минуты на этой, солнечной, стороне, словно бы в самом деле эта сторона могла защитить его от той, теневой.
А к зимнему,
