Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

Б. А. — Когда ему нужно решить, достаточно ли света в зале, он удаляется в совещательную комнату.

— Такой буквоед? — подняла брови Муравьева.

Они у нее были шнурочками, как на картинке, сказал бы Частухин, или как у тех, которые выщипывают нещадно, но она не выщипывала, по его наблюдениям, все в ней было натурально, в свои тридцать девять лет она, как и в двадцать пять, не признавала никакого грима.

— Да вам-то что, Антонина Степановна! — позавидовал ей Б. А. и, словно бы пользуясь случаем, не оценивая, а завидуя, откровенно оглядел ее с головы до ног. — Вот мне к четырем в арбитраж!

— Ну, к четырем! — наконец-то подал голос В. И.

С ним Б. А. был меланхоличен:

— Думаете, расторгуемся?

А с Муравьевой — оживлен:

— Да вы в суде свидетель, до вас сегодня не дойдет, доложитесь суду, и выставят за двери. Там обвинительное заключение — на полтора часа.

— Кому вы это растолковываете, Борис Аркадьевич? — снисходительно улыбнулась Муравьева. — Когда вы были на первом курсе юридического, я уже защищала диплом.

Б. А. был приятно удивлен:

— Так вы с дипломом? С нашим?

— И с вашим в том числе, — насмешливо сказала Муравьева. — Мы, женщины, тоже времени не теряем. У меня два вуза. Еще и экономфак.

— Прошу встать! — воздел руки Б. А. — Свидетель Муравьева обвиняется в нарушении общественного равновесия. Мало ей что она очаровательная женщина, так еще и с двумя дипломами!

Насколько знал ее Частухин, она была равнодушна к комплиментам, глуха к ним, однако же словесный пыл Б. А. не иссяк.

— Вам, Антонина Степановна, лафа. Держу пари! — изощрялся он. — Вы можете одной рукой нарушать экономические законы, а другой оправдывать это законами юридическими.

— Я так и делаю, — усмехнулась Муравьева.

Частухин стоял и молчал.

Какие там, к черту, комплименты, законы, дипломы, экономика — все вздор, болтовня, трепотня; об этом ли говорить сейчас, когда вот-вот отворятся двери судебного зала, хлынет публика, введут арестантов — начнется. Никак не вязалось это — пустое, легковесное, дурашливое — с тяжелым, нынешним, предстоящим. Они, курильщики, чесали языки, а он, обреченный, нелепо молчал. То, что произошло, поправить было нельзя — ошибка ошибке рознь, — оставалось только докапываться до ее корней.

Он много думал об этом, докапывался, клял судьбу, однако ничего нового не выкапывалось: судьба ли, злая ли воля, а он не должен был связываться с комбинатом. Никто не принуждал его, не приказывал ему, не насиловал — сам пошел. Да откажись же, черт тебя дери, не по тебе ж работа! Нет, согласился. Кого же клясть — судьбу или себя? И влип. А не свяжись — не влип бы, ничего бы не было.

Но он связался, согласился, покорился — иначе, видимо, не мог: так уж сложилось, надвинулось, затолкало, завлекло и, как на поводу, потащило за собой.

2

В тридцать лет — страшно сказать! — он стал инвалидом, самым натуральным, со свидетельством о нетрудоспособности, с денежным пособием, с инвалидной книжкой. Пока кочевал по больницам, давали больничный лист и оплачивали на заводе, но срок истек, и пришлось обращаться во ВТЭК, переходить на инвалидность.

К счастью или несчастью, детей они с Таней завести не успели: Таня кончала пединститут; хотела закончить, не прерывая ученья, а потом он заболел. Одни утверждали, что болезнь эта вирусного происхождения, другие подозревали наследственность — теории! Мама у него умерла сравнительно молодой, и тоже было это неизлечимо, но он-то выкарабкался?! Теории можно принимать или отвергать, в том риска нет, а в жизни — риск, да еще какой: ребенок! Когда он выкарабкивался, было не до этого, а когда выкарабкался, старались с Таней не загадывать: потеряно ли все или не все еще потеряно? Он — про себя — даже бодрился: невелика потеря. Воображаемый ребенок, неродившийся, — абстракция, а всякую абстракцию отрывать от сердца не так уж больно. Быть может, и не в сердце ее место, а лишь в уме. Он рассуждал по-своему и, говоря иначе, по-мужски, хотя за всех расписываться — невозможное дело, а как рассуждала Таня и рассуждала ли, он этого не знал: как будто был у них наложенный по обоюдному согласию запрет на разговоры о ребенке. Потеряно ли все — так не сгущались краски; скорее подразумевалось, что не все еще потеряно.

Таня работала учительницей в начальных классах, и стажа не было никакого, никаких еще надбавок, и только-только дали им квартиру, не новую, запущенную; нужен был ремонт, и нужно было обставлять ее — расходы! Здоровый, он бы все, что требовалось, сделал сам — своими руками; когда жил с мамой, все делал: и плотничал, и столярничал, и штукатурил, и менял электропроводку, и заново стелил полы, и реставрировал мебель. По-быстрому, правда, у него не получалось, потому что кое-как он не умел, и всякая домашняя работа затягивалась у него надолго. Он был копун и плюс еще лентяй: чтоб сразу взяться за работу без отговорок, без оттяжек — этого не мог; пустяк какой-нибудь, и то упрашивали, напоминали по нескольку раз — ленился браться. А взявшись, окунался в это с головой, да так, что не оторвешь.

Но это все в той жизни, прежней.

А в этой — ослаб до крайности, до смешного: авоську с овощами донести до дому — становился мокрый; куда там было браться за ремонт!

Таня залезла в долги.

Он вспомнил отраду молодости — радиотехнику, мастерил транзистор, придумывал новые схемы, увлекся; такая мелкая работа была ему по силам, но за нее не платили денег, а в доме царило безденежье.

Таня, однако, не унывала. Она вообще была неунывающей, чего не мог он сказать о себе, и даже в самые черные дни его болезни держалась героически, чего он тоже о себе сказать не мог.

Когда в семье двое и один из них ни при каких обстоятельствах не унывает, это не так уж мало. Это наполовину героическая семья.

Он захандрил, целыми днями валялся на тахте, а ее нужно было поправить, подтянуть пружины — он и это умел, да только руки стали не те. Он все умел, да только разленился, а что делать?

Что делать — было ясно, никакой головоломки не существовало: до болезни он работал на заводе и не увольнялся, а как бы механически выбыл, и если прежняя работа ему теперь не годилась, то, возможно, нашлось бы что-то полегче.

Это было ясно и ему, и Тане, но Таня не понимала, почему съездить на завод, посоветоваться, попытать счастья — мука и лучше валяться на тахте, чем куда-то идти и кого-то о чем-то просить.

Он проболел полтора года и столько же не был на заводе — отвык? Положим, за полтора года ни от чего и