Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

В институте до третьего курса был он для всех Частухин, как и по паспорту, а с осени, то есть уже на третьем курсе, стал вдруг Частушкиным. Его однокурсники развлекались таким способом, балагурили, но переименован он был не ими, они только подхватили. Ничего обидного в новом прозвище не было: та же фамилия, слегка лишь измененная, — он и не обижался. Посмеивались, поддразнивали его, а он не находил в этом ничего смешного, и, честно говоря, ему даже нравилось, когда его так поддразнивали.

В начале октября была институтская комсомольская конференция, и хотя на факультете выбирали самых-самых, он тоже попал в число делегатов. Кому-то вздумалось поднять его авторитет или приобщить к общественной жизни, на которую у него, копуна, не хватало времени, и предложили сомнительную кандидатуру — тогда он был еще Частухиным, а не Частушкиным. Кандидатура, однако, не вызвала возражений, и дружно проголосовали: в числе, мол, самых-самых проскочит и Частухин. А то, что он не самый-самый, было ему привычно еще с первого курса — от него зависело, каким стать и за кем тянуться; он не тянулся ни за кем.

Его считали умником, который потому, не умничая, молчит, что задается: в учении преуспевал, по части техники и всяких нестандартных самоделок, где нужны сноровка плюс изобретательность, любого мог заткнуть за пояс. А он не задавался, пока что не было серьезных оснований; для будущего инженера разбираться в этой грамоте — естественное состояние. Что интересно было ему, тем занимался, а что неинтересно — побоку. На том собрании, где выбрали его делегатом, он не сказал, что это ему лишняя обуза — делегатство, и промолчал, поскольку не спросили, а спроси они, так и сказал бы.

Но раз уж был выбран, занесен в какие-то там списки, надо было оторваться от своих занятий, поприсутствовать. Он запоздал, пришел в последнюю минуту, и актовый зал, где проводилась конференция, был полон. Ему пришвартоваться бы подальше — с журнальчиком, припасенным заранее, чтобы не терять понапрасну времени, но там, куда он метил, все было занято, и только в третьем ряду, впереди, нашлось свободное кресло. Он постоял, поглядел, ничего лучшего не высмотрел и сел туда, в третий ряд.

И тотчас началось.

Начало это, увертюру, он, ерзая, примащивая свой портфель, пропустил мимо ушей и машинально поднял руку за тех, кого ввели в президиум. Его не покидало дерзкое намерение так приспособиться, чтобы со сцены не был виден раскрытый журнальчик на коленях, но в третьем ряду маскировка была бесполезна. Он примирился с неудачей, защелкнул портфель и стал разглядывать сидящих в президиуме.

Все были ему известны, кроме одной незнакомки, которую прежде в институте он не встречал, а за два года институтские девицы примелькались, исключая, конечно, новеньких, первокурсниц. Но первокурсницу не посадили бы в президиум, и не похожа она была на первокурсницу, и не сидела бы так свободно на видном месте. Он попытался определить, чем приметна ее внешность, однако сразу не сумел и, раз уж других развлечений не было, принялся присматриваться к ней, словно художник, который готовится писать портрет.

Она была черноглазая, чернобровая, черноволосая, стриженная под мальчишку, но этого набора красок было маловато для портрета. Коль браться уж за кисть, он изобразил бы ее идущей против ветра, чтобы ощущалась стремительность, какую он уловил в чертах ее лица. Она была быстроглазая, но с цепким взглядом, придирчивым, острым, и он изобразил бы ее во главе отряда, взбирающегося на скалистую кручу. Она сидела за столом президиума, как и остальные, ничем не выдавая своей живости, но все в ней каждый миг менялось, будто живость эта просвечивала сквозь смуглоту ее лица. Уж если рисовать портрет, то надо было б не скупиться: побольше разных красок — так ему казалось. Он, будь художником, изобразил бы ее улыбчивой, смеющейся, задиристой, задумчивой, притихшей, и все в одном рисунке, как это видел. Она, похоже было, откликалась на каждое слово, произносимое с трибуны, на каждый шумок, прокатывавшийся по залу.

— Это кто? — спросил он о ней у соседки.

Та глянула на него насмешливо, будто ляпнул он глупость или выдал себя чем-то предосудительным.

— Ты слушай доклад, — посоветовала ему.

— Я слушаю, — сказал он. Он не слушал.

— Это из горкома, — шепнула соседка, словно бы смилостивившись над ним. — Про нее говорят, что, как посетит организацию, все парни подают в комсомол.

Смешно, конечно, но после этого, сказанного, он стал следить за незнакомкой как-то иначе, под иным углом зрения. Ему, значит, потребовалась подсказка — слепому поводырь.

Он был смущен.

Парни, значит, подают в комсомол — аллегория! — а он вообразил, что приметлив, но этого-то и не приметил.

У него вообще на это глаз был незоркий, ненадежный: с общественным мнением всегда возникали разногласия. На первом курсе ему в высшей степени приглянулась одна особа из параллельной группы, и если бы ее вскоре не отчислили, он, во-первых, попытался бы как-то проявить себя перед ней, а во-вторых, не заводил бы публичных дискуссий по поводу ее внешности. Но в ходе обсуждения он был осмеян, и вкус его оценили самым низким баллом. Впоследствии тоже случалось ему попадать впросак. Поэтому он меньше доверял своему глазу и больше прислушивался к общественному мнению.

Значит, подают в комсомол, вступают.

Теперь-то уж, подстегнутый подсказкой, словно бы прозревший, он мог вполне понять их, вступающих. Он понимал их, короче говоря.

В перерыве он вскочил, побежал с портфелем к своим, к третьекурсникам, но вернулся, бросил портфель на кресло, попросил соседку постеречь, а сам ринулся в толпу, расталкивая всех локтями, стараясь пробраться поближе к сцене, откуда спускались по ступенькам сидевшие в президиуме. С такой прытью и при его росте он должен был бы увидеть незнакомку, но она исчезла. В комитете комсомола, куда он заглянул, ее тоже не было. Если бы она вовсе ушла по каким-либо веским причинам, это был бы для него тяжелый удар. Встретившись с ним на втором этаже, возле комитета, один его сокурсник сказал ему, что у него прибитый вид. Он был в растерянности, это правда. Такого с ним прежде, кажется, не бывало.

Между тем, как выяснилось после перерыва, паниковал он зря: эта представительница из горкома вовсе не исчезла, не могла исчезнуть — на то и была она представительницей, чтобы сидеть в президиуме до конца, выслушивать, что говорят, и потом, в конце, самой выступить, подвести всему итог.

Конференция продолжалась, но художник, рисовавший портрет и не дорисовавший его, продолжать свою работу не стал, — видно, всякая работа, даже такая, требует ясной головы, если не сказать — холодной, а