Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
Он был в смятении, а не просто лентяйничал; временами ему казалось, что так будет вечно и никогда уже не вернет он себе утраченного равновесия.
Надо было, однако, работать — хоть как-то, хотя бы для вида.
Ведущим цехом на комбинате — дающим готовую продукцию — командовал некто Хухрий Яков Антонович, временно исполнявший обязанности директора до прихода на комбинат Муравьевой. Впервые она представила Частухина начальникам цехов на утренней оперативке, но через несколько дней, когда он зашел к Хухрию в конторку, тот, окруженный цеховым шумливым людом, недоуменно поднял от стола густо-коричневые с чернотой глаза, спросил:
— Вам кого, товарищ?
Частухин представился заново.
У Хухрия было две улыбки: широкая и узкая; он широко улыбнулся Частухину, извинился:
— Затурканный… — И узко своим работягам: — Наш главный. Есть мнение: любить и жаловать.
— Не спешите, — хмуро сказал Частухин. — Что у вас за сходка в рабочее время?
— Базар! — узко улыбнулся Хухрий. — Торгуемся. Но я толкучку прикрою! — Не в гневе вовсе, а словно бы для порядка стукнул он волосатым черным кулаком по столу. — Разойдись, хлопцы! Ваши интересы блюду, дам заработать.
Ушли.
— Вынужденный простой? — спросил Частухин.
— Точно. Недопоставка металла. — Хухрий встал из-за стола, размялся. — Вы к нам откуда?
— Машиностроение, — сказал Частухин. — Ничего общего. У вас тут кустарщина. Ни черта не разберусь.
Хухрий понимающе кивнул, и лицо его как-то сразу потвердело.
— Подсоблю. Завтра в пересменку походим по участкам.
Уже водила Муравьева, показывала, но больше напирала на организацию производства, чем на технологию.
С Хухрием назавтра обошли все цехи, все хозяйство: в пересменку начали, к вечеру закончили; Хухрий давал объяснения с видимым удовольствием. О Муравьевой он прямо не отзывался, но косвенно благоволил к ней, это все время чувствовалось. И чувствовалось, что не простак, а прост с людьми по складу характера, не делая между ними различия.
Раз прост, можно было с ним запросто:
— После директорского кресла не побоялись за свой авторитет?
— Смотря как понимать, — рассудительно ответил Хухрий. — Авторитет теряешь по сто раз в день и обратно находишь не менее. Я практик, без диплома, что каждой собаке у нас известно, и кто же мог рассчитывать, что меня, врида, утвердят? Никто и не рассчитывал, ждали, кого пришлют. А уйти с обидой? Нет! — стукнул Хухрий кулаком по столу, как стучал на своих работяг. — Моих сил тут столько вложено, что уже не в силах оторваться.
Он был, как видно, человек обязательный: пообещал подсобить — подсобил и не заносился при этом, не выставлял главного инженера в смешном свете, а, наоборот, держался с ним почтительно, словно так и должно было быть, чтобы главный инженер ни черта не смыслил в делах комбината.
Технология тут соприкасалась отчасти с химией, и, перебрав пачку затрепанных брошюрок на столе, Хухрий отыскал среди них одну потолще — книжонку, посоветовал ознакомиться.
Книжка оказалась бесполезной для Частухина: популярное изложение некоторых технологических процессов, применяющихся на комбинате. К популярной литературе он вообще относился с предубеждением, но Хухрию ничего не сказал, поблагодарил только, возвращая книжку, а сам сходил к Нине Поздняковой в библиотеку и еще в Дом техники, где теперь был у него читательский абонемент, и набрал литературы по своему инженерному уровню.
Это была серьезная научная литература, требующая специальной подготовки, — Таня сказала бы, что он блажит, убивая время на высокие материи, которые практически ему не пригодятся. Но Таня так не сказала, потому что на комбинат он не ходил, на все сто использовал привилегию, дарованную ему Муравьевой, сидел дома, рылся в справочниках, делал выписки, постигал азы всяких новых для него премудростей, и отвлечь его от этого было невозможно. «Не в силах оторваться», как говорил Хухрий.
А Таня, пожалуй, только о том и мечтала — о такой тихой жизни, если, конечно, закрыть глаза на умственную перегрузку, которую допускал вчерашний лоботряс. Таня больше всего опасалась в нем моральной депрессии — не напрасно! Он тоже опасался этого.
Но такая жизнь продолжалась недолго.
По мере того как он перегружал себя высокими материями, у него появлялась потребность приобщиться к материям низким. Он с утра уходил на комбинат и возвращался лишь к вечеру.
Было собрание партийно-хозяйственного актива, и выступал Хухрий: нещадно клял непунктуальных поставщиков, требовал суровой кары для них.
Муравьева сидела в президиуме, а ее заместитель в зале, и никто не догадался бы, о чем он думает и что вспоминает.
Говорил Хухрий нескладно — хуже, чем в цехе с работягами: горячился, громоздил неуклюжие фразы, обрывая их, недоговаривая, размахивая руками в паузах.
Не было нападок на ведущий цех, но Хухрий, похоже, оборонялся и, обороняясь, клеймил бракоделов из вспомогательных, заготовительных цехов, а своих людей выгораживал.
Была такая инструкция, номер сто двенадцать, спущенная главком, и, по словам Хухрия, никто не соблюдал эту инструкцию, кроме него, — положили ее под сукно. Дуракам, сказал Хухрий, закон не писан, верно? Нет, не верно: кто плюет на инструкции, тот умный, а кто блюдет их, так он выразился, тот дурак, потому что берет на себя лишнее, старается как лучше. Самый большой дурак на комбинате — Яков Антонович Хухрий, начальник ведущего цеха. Волосатым темным кулаком он ударил себя в грудь при этих словах, и так это было сказано, что никто не усмехнулся, а те, кого касалось, попрятали глаза.
Муравьева бросила грозную реплику:
— А мы с умников спросим!
— Минутку, Антонина Степановна! — как бы заступился за провинившихся Хухрий. — Подымаю вопрос не для того. Подымаю с желанием, чтобы завтра вопрос сам снялся с повестки. Чтоб товарищи осознали.
— Ну, посмотрим, — сказала Муравьева.
Если уж смотреть, то следовало бы как раз присмотреться к Хухрию, к ведущему цеху, но Частухин промолчал: без году неделя на комбинате, без Хухрия вроде бы покуда ни шагу, выставляться перед широким собранием негоже и негоже платить Хухрию за добро таким способом, да к тому же не уверен был, что с этой инструкцией, сто двенадцатой, дело обстоит у Хухрия в точности так, как показалось по беглым наблюдениям.
Но к Хухрию, когда закончили заседать, подошел.
— Что-то мне сдается, Яков Антонович, у вас эта, сто двенадцатая, тоже не шибко котируется.
Хухрий приставил к губам ладонь щитком, сказал по секрету:
— Не шибко.
— Как же прикажете вас понимать?
— Мобилизация масс на поддержание технологической дисциплины, — не смутился Хухрий и широко улыбнулся. — Все мы, участвуя в прениях, немного залетаем.
