Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

не участвовала — все тут когда-то было исхожено с рюкзаком за плечами. Публика в пансионате подобралась степенная, никаких излишеств в еде, в питье, во флирте не допускала — дружно соблюдали режим и, чтобы не помереть со скуки, в пределах режима развлекались преферансом. По старой памяти, когда еще была комсомольской заводилой, она относилась к картежникам с презрением и на все предложения вовлечь ее в это никчемное занятие отвечала решительным отказом.

Уж и приставать перестали, а она вспомнила Павла, его рассуждения об азарте, увлечение шашками, костер, который горел и погас, молодость, которую не вернешь, и, как бы назло Павлу, прилипла к картежникам, стала приглядываться, консультироваться, учиться и за несколько дождливых дней, когда и к морю не ходили, освоила эту премудрость, втянулась, увлеклась — назло шашкам, турнирам, рискованной экзотике, горным рекам и туристским плотам.

Осенью в городе, в фойе драмтеатра, перед началом очередной сессии горсовета стояли тесным кружком — все давние знакомцы по служебной орбите, обменивались отпускными впечатлениями. Она с иронией рассказывала о летнем преферансе, о своих успехах на этом легкомысленном поприще и, кажется, всерьез пожалела, что нет у нее в городе подходящей компании, которая оценила бы ее успехи.

Один из собеседников тотчас же назвал ей несколько известных в их кругу фамилий — заядлых, по его словам, преферансистов, обязался связать ее с ними и в перерыве подвел к ней невысокого, средних лет мужчину, темноглазого, темнолицего, с прямыми черными бровями, с прямым, коротковатым для его лица носом, с прямыми линиями в плечах, в покрое добротного костюма.

Она уже привыкла к особой счастливой почтительности людей, с которыми знакомили ее по делу или по случаю, но этот отчаянно заулыбавшийся Яков Антонович Хухрий, директор рекламно-художественного комбината, с первых слов слишком уж лебезил перед ней, что сразу насторожило ее.

Она спросила:

— Вы приглашаете меня на преферанс или имеете что-то другое в виду?

Улыбка у Хухрия была такая густая, основательная, скульптурная, что не сошла с лица даже тогда, когда он стушевался.

— Антонина Степановна! Свататься я уже стар, а номенклатура у меня республиканского подчинения.

Она спросила у него служебный телефон, записывать не стала, сказала, что и так запомнит. А он спросил, как играли они там, в Сочи.

— По маленькой, — ответила она. — По копейке.

Он сказал, что по копейке теперь никто не играет.

— Это у вас, хозяйственников, — сказала она, — выколачивающих себе прогрессивку. А мы люди служилые. В нашем департаменте твердая ставка.

— Выколотишь ее, прогрессивку! — посокрушался Хухрий и, видимо, заметив, что несговорчивая Муравьева больше болтать не намерена, поспешно поклонился. — Счастливенько! Звоните, Антонина Степановна. — Так же поспешно он улыбнулся, и эта улыбка была у него какая-то мелкая, плоская. — Готовьте гроши.

Она и не думала звонить и телефон не запомнила, запоминать не собиралась. Хухрий ей не понравился, а телефон спросила по привычке. Издавна укоренилось: раз уж попал новый человек в поле зрения — мысленно зафиксировать; случится вдруг служебная надобность, запрос какой-нибудь — легче будет ориентироваться.

Хухрий позвонил сам, причем домой, а она не любила, когда неблизкие люди, окольными путями разузнавая домашний номер, звонили ей в нерабочее время. Телефон был записан на Павла.

Хухрий позвонил, как бы взывая о помощи и будто век они были в дружбе.

— Господи! — ответила она нарочито сонным голосом. — Лишились партнера, какая драма! Никого не найдете взамен?

Уже был декабрь, зима, сочинское увлечение забылось, и, кроме всего, Хухрий вел себя нахально. Она сказала ему, что занята детьми, мужем, домом, а он не отставал, словно бы ею на этот счет давались какие-то гарантийные обязательства. Она могла бы попросту отшить его — для нее так же обычно было не церемониться с нахалами, как церемониться с теми из них, в ком интуиция подсказывала ей кое-что общественно полезное. По этой ли подсказке, по доброму ли расположению духа, но с Хухрием она обошлась тогда деликатно.

Он позвонил еще — весной, и как-то вышло так, что сговорились, однако помешала срочная работа, и только в мае, первого числа, встретившись на праздничной демонстрации, на трибуне, прямо оттуда, с двумя приятелями Хухрия, тоже хозяйственниками, зашли к нему — он жил возле центральной площади.

Эти двое были значительно старше его — из тех, кого провожают на пенсию, и по дороге беседовали о внуках и гипертонии, что не могло увлечь их спутницу. Не в пример Хухрию, они робели перед ней, но не заискивали, как он, а словно бы держали некую дистанцию, не приближаясь слишком и не отдаляясь.

В это праздничное утро им надлежало быть дома, в семье, с внуками, с валидолом, с умеренно бодрящим телевизором, а они поперлись к Хухрию, где на столе стоял коньяк, при виде которого они, затрепетав сперва, пришли в ужас, предали анафеме соблазнителя, отказались от всего, что было на столе, и принялись названивать домой, виниться перед женами, клясться им в стерильности своих праздничных намерений и выторговывать себе такие сроки отлучки, которые позволили бы расписать хотя бы одну пулечку.

Каков игрок был Хухрий, это предстояло еще испытать, но двое нарушителей семейной праздничной традиции были истинными игроками, что Муравьева, свободно входя в роль психолога, вскоре отметила. Как при виде коньяка, они затрепетали при виде колоды карт, но тут, за карточным столом, им было под силу доказать, что старый конь борозды не портит.

Хухрий был игрок неважный, хотя шумел больше всех, азартничал, рисковал, настаивал на крупной игре и настоял-таки, поплатившись за это в конце внушительным проигрышем.

Она тоже проиграла, но меньше, — те двое, кажется, щадили ее и даже не хотели брать с нее выигрыш, а Хухрия обыгрывали с удовольствием и потешались над ним, отсчитывающим денежки.

Она, конечно, не набралась картежного опыта за каких-нибудь полмесяца прошлым летом, да еще поотстала от этой игры и потому, проигрывая, ошибаясь постоянно, играла без интереса, и весь интерес, завлекший ее сюда, к Хухрию, и удерживающий тут, ограничивался той ролью, в которую она вошла так свободно. Ей любопытно было знать, на что рассчитывает Хухрий, втягивая ее в свою компанию, — стар, чтобы свататься, и номенклатура республиканская, а все-таки? Он был не стар, и ничего отталкивающего в его наружности она не видела — напротив! — и тем не менее всякую его попытку флиртовать с ней восприняла бы как нелепость и оскорбление. Была такая категория мужчин, не старых еще и вполне респектабельных, которые вызывали у нее брезгливое чувство.

Ни тогда, у себя дома, ни позже, когда играли в других домах, свататься к ней Хухрий не пытался. В нем не было тонкости, но он