Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

Она пришла к заключению, что у него какой-то дальний расчет или вообще ему лестно знакомство с ней. В этом не было ничего удивительного: многие искали с ней знакомства, и она понимала это, но навстречу им не шла.

В тот день у Хухрия не пили, не ели, как он ни потчевал, — играли, а поиграв, прощаясь, условились на следующий раз.

Хухрий жил без детей, с женой, в двухкомнатной квартире, стандартной по всем показателям: немного хрусталя, немного книг, низкая мебель в гостиной — мода шестидесятых годов, паркет покрыт лаком, арабский гарнитур в спальной и московская сборная кухня из белого пластика. В прихожей под вешалкой хранилась домашняя мягкая обувка для гостей, а в баре — дюжина разнокалиберных бутылок с пестрыми этикетками. Этот стандарт дополняла хозяйка — тоже подтянутая, как супруг ее, молодящаяся, миловидная, радушная, с такой же, как у супруга, скульптурной улыбкой.

Жены обычно рады отвадить мужей от преферанса, а эта хоть сама и не играла, но мужа подбивала на игру, поощряла и, зазывая гостей в свой дом, горячо обсуждала с ними картежные планы на будущее.

По всем показателям нужно было отшивать Хухрия, и никаких затруднений в том не могло возникнуть: проще простого! Но Павел опять собирался на какой-то турнир, шашечное поветрие определяло моральный климат в семье, и чем-нибудь столь же легковесным требовалось разрядить эту атмосферу.

К тому же она была Муравьевой и, если что-то не ладилось у нее, не умела с этим мириться. Всякий неуспех побуждал к успеху.

Шашечные разъезды оплачивались спорткомитетом, но не слишком щедро. Она и раньше финансировала Павла, когда он уезжал, — зарплата у него была по-прежнему ассистентская.

На этот раз она вернулась с преферанса в приподнятом настроении.

Павел никогда денег не просил, но знал, что она даст. Эта материальная зависимость от нее нисколько его не угнетала — таков уж характер, а она извелась бы, будь материально зависимой от него. Об этом, конечно, разговоров в доме не было.

Она пришла от Хухрия с выигрышем, а Павел собирался в дорогу. К ее увлечению преферансом он относился индифферентно, а вернее, не относился никак. Он вообще отличался тем, что не высказывал своего отношения к ее делам, затеям и увлечениям.

Она положила в его бумажник семьдесят рублей вместо обычных тридцати.

Уже собравшись, пересчитывая свои командировочные капиталы, он удивился:

— Так много?

У него были честные глаза, которые когда-то она любила, а теперь видела в них трусливую надежду на то, что тороватая женушка не ошиблась в счете.

Кооперируясь со своими дружками-бродягами, Павел мог весь отпуск просидеть на сухарях и самых дешевых консервах, но, бывая в турнирных разъездах, норовил заполучить комфортабельный гостиничный номер и, хотя сам был равнодушен к питью и еде, постоянно закатывал финальные пиршества и угощал всех, кто попадался под руку. Несмотря на хроническое безденежье — со студенческих еще времен, цену деньгам он не знал и знать не желал.

В этот его отъезд у нее не было охоты баловать его, но она хотела, хотя бы не в открытую, похвалиться своим выигрышем.

— Ого! — вытаращил он глаза и похлопал ее по плечу. — Сорок целковых за один вечер! Бросай работу, переключайся на преферанс.

С несколько утрированной грустью она ответила:

— Это плохая примета. Мне стало везти в карты.

— Ничего, старуха, — сказал он беззаботно. — У нас с тобой еще не эндшпиль. Мы малость поднадоели друг другу, но это естественный спад физиологических импульсов. Ни одна нормальная здоровая семья не обходится без этого.

— Как приятно сознавать, что мы живем по науке, — понасмешничала она, и на том их разговор закончился.

После его отъезда фортуна, однако, изменила ей, и партнеры уверили ее, что это к добру, поскольку супруг в отъезде. На этот счет она всегда была спокойна: случайными женщинами Павел не интересовался, а на серьезное не хватало его — он был предан шашкам и своей хирургии.

В воскресенье задумали с картами выехать на природу — стояла жара, в городе нечем было дышать, и Хухрий, разумеется, перехватил инициативу — пригласил на свой загородный садовый участок. Добираться туда было сложно, а служебной машиной по воскресным дням и вообще не по делу Муравьева никогда не пользовалась, и тогда Хухрий вызвался снарядить свою, тоже служебную.

— Будете объясняться с народным контролем, — предупредила его Муравьева.

Оглянувшись, словно бы удостоверившись, что за спиной никого, он воздел руки, как восточный священнослужитель.

— Антонина Степановна! Где тот контроль? Где? Сколько туда ехать?

— Контроль, конечно, вас не засечет, — сказала она. — Но если помните расположение, от меня до него — через улицу. Соседи.

— Я вас понял, — мелко улыбнулся Хухрий. — Вы принципиальная женщина. Таких хозяев города побольше бы.

— Поменьше бы, вы хотели сказать.

— А теперь вы меня поняли, — уже без улыбки проговорил Хухрий.

Понять его, то есть раскусить, было проще простого — подобных дельцов она повидала немало, и только этот преферанс, который Хухрием старательно возводился в некую систему коллективного времяпрепровождения и к которому, признаться, она изрядно пристрастилась, по-прежнему интриговал ее.

— Ответьте мне на нескромный вопрос, — обратилась она к Хухрию. — Играете вы слабо, проигрываете много, берете на себя лишние хлопоты, и у вашей половины тоже дополнительная нагрузка. Зачем? Какая причина такой бурной деятельности? Откройте секрет.

Хухрий вроде бы смутился, что с ним бывало редко, а пожалуй, вовсе не бывало.

— Открою, — пообещал он. — Со временем.

В сад к нему поехали на такси, но сразу не взялись за карты: участок был запущенный, дикий, позарастало все крапивой и репейником, стояла в гуще сада развалюха с закрытыми наглухо ставнями, был столик под яблоней, но стулья свалены где-то в чулане, а туда не добраться, никак не открывалась дверца.

Мужчины прибегали к разным хитростям, а нужно было рвануть как следует, и это сделала Муравьева. Нужно было далее порыться в хламе, отыскать там орудия производства, раздать их мужчинам и распределить обязанности — она это тоже сделала. Был поливочный шланг, но не было воды, и двоих она послала с ведрами к водоразборной колонке.

Хухрий, голый по пояс, белый, волосатый, сгребал неподалеку мусор — лицо у него было темное, дубленое, словно опаленное мелкой дробью.

Муравьева терла тряпкой дачный столик со вкопанными ножками, спросила издали:

— Вы в шахте, часом, не работали?

Отставив грабли, Хухрий отмахнулся от мошкары.

— В шахте? Нет. Скотину пас, это было. С лошадками имел дело. — Он рад был, видно, передохнуть, присел на пенек. — Так и быть, Антонина Степановна, открою секрет. От этих лошадок хотела жинка меня чем угодно изолировать — хоть тайгой, хоть Колымой, до того