Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

— Залетел, — с покаянным вздохом признался Хухрий.

— Хорошо, хоть мне пыль в глаза не пускаете.

— Да это не пыль, Ростислав Федорович, — убежденно возразил Хухрий. — Это была подначка. С прицелом на общественный реагаж. Вскочат, думал, и обложат эту инструкцию, как она того заслуживает. Ее если придерживаться, народу в цехах недосчитаешься. Разбегутся. Дурная, Ростислав Федорович, инструкция.

— А сами-то… обложить… не могли?

Хухрий был в рабочем халате, застегнутом на все пуговки, и, прежде чем ответить, перебрал их, расстегнул верхнюю, поправил галстук.

— Мог, конечно. Да базу ж надо подвести. Данные иметь в распоряжении… С умом если… — добавил он. — Сядемте на пару часов, закроемся, провентилируем.

Это нужно было сделать независимо от его сомнительных утверждений, и сделали, не откладывая в долгий ящик, — посмотрели схему техпроцесса, подсчитали расход сырья, сопоставили с нормативами; Хухрий оказался усердным помощником, и, против ожидания, усердие это не преследовало неблаговидной цели во что бы то ни стало доказать свое. Хухрий был расторопен, беспристрастен — старался, видимо, — и лишнего не болтал.

Эта инструкция, сто двенадцатая, утвержденная главком, явно противоречила техническим возможностям комбината.

Надо было полагать, что ввиду такого бескомпромиссного заключения Хухрий не преминет загордиться, сказанет что-нибудь в этом роде или хотя бы видом своим самодовольным покажет это, но он ничего не сказал, не показал, молча сложил бумаги, спрятал.

— В главк писали? — спросил Частухин.

Не писали.

— Они этого не любят, — махнул рукой Хухрий.

— Напишем.

— Пишите, Ростислав Федорович, — безразлично сказал Хухрий. — А я воздержусь. Плевать, знаете, против ветра…

Это официальное письмо Частухин сочинил не сразу — потребовались дополнительные материалы — и кроме двух подписей, своей и Муравьевой, поставил еще и Хухрия.

Муравьева прочла, побарабанила пальцем по столу.

— Скажут: прочухались! Этой инструкции от роду уже года два! Ну ничего, — успокоила себя, барабанить перестала. — Зато почувствуют, что наконец-то есть на комбинате главный!

Всякие похвалы или поощрения, высказанные ею в его адрес, придавали ему энергии, но и стесняли.

— Ерунда, — бормотнул он.

— Нет, не ерунда, — произнесла она властно: так говорит тот, кто уверен, что последнее слово за ним; шариковой ручкой, двадцатикопеечной, никак не директорской, она вычеркнула в конце письма фамилию Хухрия, объяснила: — Все равно не подпишет.

— Трус?

— Со странностями, — ответила Муравьева и подняла на Частухина свои блестящие глаза. — Трусость или смелость — понятия растяжимые. Шкала отсчета разная при разных обстоятельствах. Да и как ему, бедняге, подписывать после выступления на активе?

— Я б его проучил! Заставил подписать!

Последнее слово было за Муравьевой, а она качнула головой:

— Не надо. И вообще, Ростислав Федорович, советую вам не вступать с Хухрием в ближний бой. Хухрий самолюбив до чертиков, хотя вывернется наизнанку, лишь бы доказать обратное. И мстителен: не дай боже затронуть его самолюбие. К нему нужен подход.

— Столько уступок! Ради чего?

— Ради того, Ростислав Федорович, что он в своем деле бедовый. Расторопный мужик. Без него… — Муравьева не договорила, развела выразительно руками и потом лишь сказала, как бы подводя всему итог: — Полезный, в сущности, мужик Хухрий.

10

Не Павел, шашист, приобщил ее к преферансу, но шашки, пожалуй, сыграли свою роль. Это был период взаимного охлаждения — внезапная перемена погоды: от бурь, сердечных, разумеется, до полного штиля. Наверно, судьба соединила их слишком рано — в первые студенческие годы, и все, что дается людям по крайней мере на полжизни, они исчерпали в несколько лет. Уже тогда предчувствовалось: такой огонь гореть не может вечно, не хватит топливных ресурсов. Но молодость швыряла в печь последние поленья и тешилась надеждами на обманчивость предчувствий. Ах, как красиво было поначалу: красивые слова, красивые поступки — друг друга ради, во имя их горящего костра. Костер, однако, догорел. Погас. Добро еще, они из жизни, из литературы знали, что такие превращения не столь уж редки. Бывает хуже. Добро еще, была у них другая жизнь — помимо этой. У каждого своя.

Не по чужой указке и не по воле случая пошел Павел в медицинский — по любви. И по любви избрал хирургию — он и любил с остервенением, и точно так учился, и так же стал работать. В этом они были схожи — хотелось верить.

Но, черт возьми, необходимо еще моральное удовлетворение. Она завидовала Павлу.

Там, в клинике, у знаменитого профессора, творили чудеса, спасали приговоренных к смерти и, даже если не удавалось, выкладывались до последнего, работали как одержимые. Весь город говорил об этой клинике, а Павел только делал первые шаги и радовался: такая школа! Там просто постоять в операционной у стола — и то событие. Ему, конечно, повезло. Была отдача.

И у нее была, конечно, но слишком отдаленная, замедленного действия, работа впрок. Она тогда ведала довольно-таки трудоемким участком в исполкоме и тоже работала как одержимая, и тоже ей завидовали: повезло! Конечно, получала удовлетворение, и были свои радости, свои невзгоды, вдохновение, моральный капитал, но не было прямой отдачи. Войти в палату, пощупать пульс у выздоравливающего и внутренне просиять! Она сияла отраженным светом. Она и в комсомоле выкладывалась до последнего, и тут, однако же теперь чего-то ей недоставало.

Этого чего-то ей начало недоставать, когда настал у них с Павлом период взаимного охлаждения.

Совпало: шашки! Совпало или явилось для Павла эмоциональным компенсатором? Он увлекался шашками и раньше, играл в турнирах, следил за шашечной литературой, выписывал специальную газетку, и вдруг пригласили его в спорткомитет, включили в какую-то команду, повезли на всесоюзные соревнования, посадили за первую доску, и там он всех обыграл, набрал какие-то баллы, получил какое-то звание, привез какой-то кубок — она еще по комсомолу была отчасти сведуща в спортивной классификации, но с шашками не приходилось сталкиваться.

Он, правда, что-то ей втолковывал, пытался даже обучить игре, но бросил. Каких-либо способностей она не проявила. Он ей сказал, что у нее, как и у большинства женщин, отсутствует особая железа, стимулирующая стремление к соперничеству. К какому? Вот уж невпопад! Она ответила ему, что женщины всю жизнь соперничают друг с другом, но страсть свою к совершенству не облекают в формы безоглядного азарта. «Вот-вот, — сказал он, — тебе неведом азарт».

Азарт в работе — этого мало? Она по себе заметила, впрочем, что многолетнее движение на служебной орбите со временем убаюкивает и повторяемость функциональных действий становится подчас инерцией.

Летом Павел с группой таких же любителей рискованной экзотики плавал на плотах по горным рекам где-то за Саянами, а она отдыхала в Сочи в закрытом ведомственном пансионате. Погода была пакостная, на побережье нахлынул глубокий циклон, штормило, прогулки в дождь не занимали много времени, в экскурсиях она