Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

перед судом, перед публикой, перед своими начальниками, сидящими за барьером, она сказала, что не знает, как это понимать, и Хухрий то ли укоризненно, то ли негодующе покачал головой.

Этим покачиванием он всякий раз выражал свое несогласие со свидетелями, независимо от того, что они говорили, и даже с теми, которые, пытаясь темнить поначалу, выгораживали его, тоже не соглашался, не доверял им, дивился их робости или бойкости — укоризненно покачивал головой.

Эти мимические знаки — несогласие, недоверие, удивление, укоризна — сменялись на его лице выражением повышенного внимания и доверия, лишь только слово произносилось служителями закона, и, стало быть, ни на кого не могли они, служители, так положиться, как на него.

Он сразу словно бы встрепенулся и, чтобы лучше слышать, придвинулся к барьеру, когда судья сказал, что предъявляется том номер такой-то, лист дела такой-то, табель по такой-то бригаде, где в мае месяце, в период отпуска свидетельницы, черным по белому проставлены ей рабочие дни — как это понимать?

Как это понимать, она не знала, и Хухрий снова покачал головой.

Тогда судья, порывшись в деле, отыскал лист номер такой-то — платежную ведомость, где под номером таким-то значилась фамилия свидетельницы и указывалась зарплата в такой-то сумме, которую свидетельница сполна получила согласно ее росписи.

Хухрий опять скрестил руки на груди и удовлетворенно кивнул — то ли свидетельнице, то ли судье, то ли самому себе.

Всем было ясно, что свидетельница не получала этих денег и получать, да еще расписываться за них не могла, будучи в отпуске, но никто не догадался бы, чем удовлетворен Хухрий и с какой стати кивает-поддакивает кому-то, потому что догадаться было невозможно, а поддакивал Хухрий якобы закону, законности, справедливости, и один Частухин во всем зале знал эту склонность Хухрия поддакивать для вида, не вникая в суть и не скрывая от окружающих, что поддакивает не по сути, а по необходимости.

Эту его склонность, несомненно, знала еще и Муравьева, но ее в зале не было, ей пока что быть не полагалось, и никто, кроме судьи с заседателями, не сказал бы, когда она появится. Кажется, для них, ожидающих своей очереди, была приспособлена специальная комната или дожидались в коридоре.

Он, Частухин, тоже ждал.

У свидетельницы этой, бывшей в отпуске и не получавшей ничего за несделанную работу, прокурор, готовясь тотчас записать ответ и потому держа наготове шариковую ручку, спросил, ее ли подпись стоит в платежной ведомости, и ведомость эта была предъявлена свидетельнице, которая, решившись наконец и старательно отворачиваясь от сидящих за барьером, сказала, что это подпись Хухрия, а не ее.

Хухрий покачал головой.

Вслед за тем, получив разрешение у судьи и учтиво поблагодарив за оказанную любезность, встал Б. А., адвокат Хухрия, и попросил огласить соответствующий данному моменту судебного расследования фрагмент из материалов криминалистической, то есть, как сказал он, почерковед-ческой, экспертизы.

Наклонившись поочередно к заседателям, вроде бы посовещавшись с ними, судья опять раскрыл пухлую папку, заглянул в опись, полистал страницы, нашел нужную, назвал номер тома и лист дела, прочел без запинки, залпом, не передохнув ни разу, словно бы катясь с высокой горки и не в силах приостановиться.

Из прочитанного следовало, что экспертизе были представлены столько-то свободных и столько-то экспериментальных подписей Хухрия, и что эти подписи были подвергнуты сравнительному анализу вместе с подписью в платежной ведомости за первую и вторую половину мая месяца прошлого года, и что визуальным и микроскопическим исследованием со светофильтрами адекватной зоны спектра, а также исследованием на электронно-оптическом преобразователе следы технической подделки подписи не обнаружены, и что, наконец, подпись в платежной ведомости состоит из нечетких штрихов, не образующих букв, и размер их неодинаков, расстановка неравномерна, наклон правый, и в них не сохранены графические признаки, необходимые для идентификации личности, в силу чего установить лицо, их выполнившее, не представляется возможным.

Наверно, многие, подобно Частухину, подумали, что слов порядочно, а толку мало и не такой простофиля Хухрий, чтобы подделывать чужую подпись или ставить свою под чьей-то фамилией.

Скатившись с горки, судья облегченно вздохнул, спросил у прокурора, будут ли еще вопросы, но вопросов больше не было, и в подтверждение этому прокурор придавил пальцем головку шариковой ручки — щелкнул, утопил стерженек, положил ручку на стол, а Б. А., напротив, черкнул что-то в своем блокноте, небрежно откинувшись при этом, вроде бы не глядя и непринужденной позой показывая, видимо, суду и публике, что все покамест идет, как им, Б. А., предопределено.

Хухрий, искоса следивший за ним, словно музыкант за дирижером, тотчас же перенял у него эту позу, откинулся на спинку скамьи, скрестил руки на груди и тоже показал суду и публике, что все покамест идет, как предопределено правосудием.

Та пришлая публика, которая нахлынула сюда на первые судебные заседания, то ли была разочарована тягучим ходом дела, то ли резонно заключила, что самое интересное предстоит потом, ближе к концу, и не валила валом, а приходили преимущественно комбинатские люди, работавшие у Хухрия или с Хухрием.

В противоположность тем, посторонним, знающим о нем только то, что он предстал перед судом, эти, знающие много больше, были на его стороне и предубеждены против суда, и, хотя, разумеется, помалкивали, Частухин за своей спиной все время ощущал, как снисходительны они к Хухрию и придирчивы к суду. Это было странно для Частухина и даже каким-то образом задевало его самолюбие, что, впрочем, сам он объяснить себе сразу не смог. Когда поперли косяком свидетели, он равнодушно наблюдал за ними, но потом ему наскучило, одолевала дремота — он дома почитывал допоздна, ложился за полночь, вставал спозаранок, не высыпался, и на суде клонило его ко сну.

В этом дремотном состоянии он либо не думал ни о чем, либо думал беспорядочно, будто откусывал кусок и сейчас же выбрасывал, принимаясь за другой. Он думал о том, что судьба не слишком милостива к нему, но тем не менее он на нее не в обиде и мог бы, по логике вещей, помереть, однако не помер, или сидеть рядом с Хухрием за барьером, но дали поблажку, и что могла бы Муравьева при ее строгости к финансовым затратам и при таком сквалыге-бухгалтере ни в какую не пойти на уступки, но пошла, и что Ф-200, чудо-станок, завезен, осваивается, и что человеку для полного счастья нужен целый короб всяческих радостей, но бывает достаточно этого, и что экспериментальный цех, как бы ни брюзжали скептики, не прихоть Муравьевой и не болезненная страсть ее помощника, а необходимый этап в техническом развитии комбината, и что, если засудят по тем предъявленным статьям, то