Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
Куда метил судья? В него, Частухина, никак не метил, да и Частухин уже не боялся за себя: что было, то прошло.
— Но в материалах предварительного следствия есть письменные подтверждения, — громко сказал судья и наклонился над столом. — Датированные, кстати. За вашей подписью, свидетель Муравьева. Из которых вытекает, что первоначально сигналы о злоупотреблениях поступили от имени комбината.
То ли она притворилась наивной — впрочем, притворяться не умела, — то ли судейская дотошность удивила ее.
— Откуда сигналы, когда… — как бы в раздумье проговорила она. — Да так ли это важно?
— Суду все важно, — с подчеркнутой бесстрастностью сказал судья.
— Я просто не хотела распространяться… Детали, не проливающие света… Но это не секрет, — опять пожала она плечами. — На комбинате помнят: было общее собрание. И есть, по-моему, протокол. Мы вынесли вопрос о безобразиях на коллектив. О злоупотреблениях, как вы говорите.
Что-то было записано в делах, громоздящихся на судейском столе, и судья полистал какую-то папку, том такой-то, лист дела такой-то, спросил:
— Кто вынес вопрос персонально?
Муравьевой, кажется, не хотелось отвечать, и, кажется, не видела она в этом смысла, но ответила:
— Ну, персонально я. Поскольку мною при обычной плановой проверке было обнаружено. Но мы тогда действительных масштабов еще не представляли и потому предполагали ограничиться товарищеским судом. Впоследствии, когда масштабы стали вырисовываться, я попросила вмешаться КРУ, контрольно-ревизионное управление, там в деле есть письмо, — кивнула она на судейский стол.
Судья, уже не грозный, а бесстрастный, тоже кивнул и так же бесстрастно бросил из-за стола безликое словцо:
— Продолжайте.
— Имея акт ревизии, мы обратились в органы, — как бы сетуя на судейскую привязчивость, сердито сказала Муравьева. — То есть в отдел БХСС. — Затем она добавила: — Обычным путем.
— Ну как же так, — развел судья руками. — Директор вскрывает злоупотребления. Директор сигнализирует. Директор принимает меры. Мы здесь пока не вправе забегать вперед, предвосхищать события. Какое будет частное определение и будет ли. У вас был заместитель, свидетель Муравьева. С широкими полномочиями.
— И есть, — сказала она.
— Но от него сигналов, как явствует из дела, не поступало, — склонился судья над столом, однако листать страницы не стал. — Сигнализировали вы. Зачем же скромничать, свидетель Муравьева?
Ей, видно, нечего было сказать, она промолчала.
А так и было, как в ее рассказе, все в точности, в той же последовательности: и общее рабочее собрание, и КРУ, и ОБХСС; и правильно, что не сказала сразу, а вынудили — сказала; ему, Частухину, это было по душе.
Судья не в Муравьеву метил, а в него, но напугать не напугал: прошло, переболело.
Между тем задал вопрос заседатель:
— Свидетельница Муравьева, как вы считаете: ваш заместитель Частухин достаточно подготовлен, чтобы заниматься экономикой?
Она ответила решительно:
— Ну разумеется.
Ну разумеется, он не валял дурака, не довольствовался прежними знаниями — штудировал экономику в тот период, постигал азы, и Муравьева, стало быть, не погрешила против истины, а за судейским столом, как видно, думали иначе.
— Но прежний опыт работы у Частухина другой, — проявил свою осведомленность заседатель: они там имели достаточно времени, чтобы свериться с анкетными данными. — Как же попал Частухин на эту должность?
В кого было нацелено — в него или в Муравьеву?
Она ответила не сразу, однако вряд ли кто-нибудь мог уличить ее в замешательстве.
— Частухин — инженер. Инженер-механик. Талантливый, — сказала она вскользь, а остальное подчеркнула: — Был крайне нужен комбинату. Нужен и сейчас. Хотя и упирался, — нахмурилась она, — но под моим нажимом…
Выходило так, что какую-то несуществующую вину она берет на себя.
— Ничего подобного! — перебил он ее. — Нажима не было. Я сам. Меня устраивала эта должность.
Судья постучал по столу.
— Погодите, подсудимый. Мы не закончили допрос свидетеля.
12
Еще и месяца не прошло, а получен был ответ из главка по поводу той инструкции, сто двенадцатой. Обычно такая переписка, говорили, тянется годами и ни к чему не приводит: производственники настаивают, управленческие мудрецы упорствуют, потому что, как сказал Хухрий, начальство этого не уважает — ездить задним ходом.
На сей раз, однако, уважили, поехали — без всякой пробуксовки.
Собственно говоря, комбинат мало что выиграл: инструкция эта, сто двенадцатая, все равно не соблюдалась; но Муравьева была довольна, поздравила с первой победой. Какая там, к черту, победа! Состряпали очередную бумаженцию, изложили в ней то, что любому практику было год назад очевидно, приложили элементарный расчет, получили элементарный ответ — не та была закавыка, из-за которой ломаются копья.
— Вы, Ростислав Федорович, не знаете этой кухни. — Муравьева взглянула на него своими блестящими глазами. — Ввести новый параграф трудно, отменить еще трудней.
Он часто уличал себя в том, что важен ему не смысл ее слов, а именно взгляд, и с этим необходимо было бороться: это мешало работе.
Коль уж возникла такая надобность, значит, он собирался работать всерьез, в полную силу, чего не допускала Таня, — до тех пор по крайней мере, пока медицина не даст ему в этом полной свободы.
С медициной, однако, поладить было трудно: свободу она дала, но не полную, потому что какая же это полная свобода, если он, здоровый уже, не инвалид, взят был ею, медициной, на учет — под наблюдение.
Взят был на прицел, на мушку, и где-то, замаскированный, прятался снайпер со своей дьявольской винтовкой, не отрывался ни днем, ни ночью от прицела, ждал команды, а что скомандуют ему и когда — никому не ведомо. Об этом, конечно, не думалось постоянно, но изредка все-таки думалось.
После института, на заводе, у него и мысли такой не было, чтобы делить работу надвое: всерьез и не всерьез. Но тогда его не держали на прицеле.
Теперь он занимал какое-то промежуточное положение в жизни, и все делилось надвое: всерьез и не всерьез. Теперь, если вдуматься, он жил между жизнью и смертью, между смыслом и бессмысленностью, между настоящей работой и мнимой, между Таней и Муравьевой.
Все можно было делить надвое, кроме работы, потому что в работе деление убивало увлеченность, а без этого он вовсе не умел работать. Это было более чем странно, но не Муравьева или еще кто-нибудь подстегнули его поначалу, а подстегнул Хухрий — сперва своим простодушием, желанием помочь, ввести в курс дела, потом замашками беззастенчивого дельца. Работая вполсилы, он не мог бы противостоять Хухрию.
Когда получен был порадовавший Муравьеву ответ из главка, Хухрий сказал:
— Ну, попали мы… в число. Они нам еще припомнят. Кто-то, понимаете ли, трудился, премии греб за рационализацию, а мы… Смеетесь, Ростислав Федорович? Я, по правде говоря, опасливый, как тот герой, который в галошах ходил: как бы
