Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

— Лечиться надо, — сказал Частухин.

— Лечиться, — согласился Хухрий. — Примерами. Положительными. Беру хотя бы вас, Ростислав Федорович: пришли к нам, не имея представления, какая тут погода, но галош не надели. И Антонина Степановна тоже без зонтика ходит, а ей ведь, наверху побывавшей, — вытянул Хухрий палец, — под сильный дождь попадать не дай бог.

— Где это наверху? — спросил Частухин.

— Вроде вы не знаете, какие должности занимала, — обиделся Хухрий за Муравьеву. — Глупости говорите, ей-богу.

А Частухин, собственно, и не говорил ничего и прежними должностями Муравьевой никогда не интересовался; директор комбината — этого достаточно. Глупости говорил Хухрий, потому что не догадывался, как все было у него, Частухина, и догадаться не мог. Между жизнью и смертью, между Таней и Муравьевой — попробовал бы догадаться!

Галоши, зонтик — то была присказка, и к тому же не без задней мысли, а сказка — впереди.

— На сбыте нету тары, — пожаловался Хухрий. — Спят, паразиты; заявку своевременно не оформили.

Вот чем приходилось заниматься, и, какие бы ни были предоставлены ему, Частухину, неофициальные льготы, существовал, однако, скрепленный министерской печатью официальный статут комбината, и согласно статуту на него, главинжа и замдиректора, возлагались довольно-таки многообразные обязанности. Пользоваться своими льготами ему становилось совестно, а впрягаться в административную упряжку — не по силам, не по нраву; как ни заставлял себя, но увлечься этим не мог. Нужно было увольняться, расставаться с Муравьевой; он и прежде подумывал об этом — робко, как бы преодолевая сердечную боль, а теперь подумал смело, но тоже не без боли.

— Тара будет, — успокоил он Хухрия. — К семнадцати часам подойдут машины.

Хухрий перекрестился.

— Тогда Христос воскрес, а то уже, мыслилось, распяли. С этой тарой. Но я по другому вопросу.

У Муравьевой заболела дочка, уже выздоравливала; до понедельника недалеко, выйдет Муравьева, решит все вопросы. Хухрий сказал, однако, что до понедельника далече. Будто сговорились на комбинате: пока нету Муравьевой, протолкнуть при заместителе такое, что при ней не проталкивалось и о чем даже заикаться не отваживались.

— Наметки для дирекции, — порылся Хухрий в карманах. — Конкретные предложения. Относительно расценок. С этими расценками, теперешними, я квартал завалю. Эти расценки преподнесут мне подарочек: текучесть. Уже раздается нытье рабочего класса. — Наконец он нашел, что искал, и выложил, обрадованный, на стол. — Я, Ростислав Федорович, слезам особенно не верю, но привык быть чутким в этом отношении. Мой барометр, — постучал он пальцем по лбу, — говорит мне, что надо срочно подкорректировать расценки. Читайте, пожалуйста.

— Читать не буду, — сказал Частухин. — Идите в отдел.

Обернувшись к дверям, как бы промеривая путь, предстоящий ему, Хухрий покачал головой, идти отказался.

— Без вашего «добра» меня там турнут. Там же формализм процветает. Дайте «добро», пойду, Ростислав Федорович, докажу. Ведущий цех спотыкнется, плановых накоплений не выдаст — весь комбинат, к хренам, останется без премии. Читайте, пожалуйста.

В тех наметках не содержалось ничего оригинального — для Хухрия, конечно, проще было пересмотреть расценки, чем призадуматься над издержками непроизводительного труда.

Кроме того…

— Вот беру наугад хотя бы этот пункт, — отчеркнул Частухин ногтем строку. — У вас изготовители вывесок именуются как художники-живописцы. А нужно их именовать малярами, в другую графу переставить. Только и всего!

Хухрий щипнул себя за нос, дернул — знак досады, снял шапку, меховую, пушистую, в которой пришел, и швырнул ее на стол. Стол был узкий, приставной, шапка скатилась на пол, но он ее не поднял.

— Только и всего! В другую графу? Живописец или маляр — есть разница, Ростислав Федорович? Это ж для него моральный фактор!

— И материальный, — добавил Частухин. — Моральный еще куда ни шло.

По-старчески покряхтывая, Хухрий нагнулся, поднял шапку, отряхнул и вдобавок стал смахивать с нее невидимую пыль, приглаживать чрезмерную пушистость, а реплику свою подал погодя:

— Копейки!

Таких маляров-живописцев у него было больше сотни; завышенный квалификационный разряд — завышенная зарплата; какие же копейки?

— Таблицу умножения подзабыли! — сказал Частухин. — Я уже не говорю о неоправданных платежах: два процента от зарплаты художников и живописцев — в художественный фонд. А ваши маляры никакого отношения к этому фонду не имеют.

Хухрий почесал затылок, словно бы удивился.

— Да-а… Где-то семь тысяч в год, если не все десять. По таблице умножения. — Словно бы собираясь уходить, он напялил на голову шапку, но не ушел, хитро прищурился. — Однако вам-то, Ростислав Федорович, что с того? Не с вашего ж кармана. И не с моего. И не с нашего.

— А с какого?

— Скажете: перекачиваем государственные гроши в какой-то фонд общественный, не государственный, наносим ущерб… Не поверю! Сколько ни говорите, а не поверю: я человек прямой, — без пафоса, а напротив, шепотком произнес Хухрий. — Это деньги текущие, как и в других случаях, которых можно привести массу. Река течет в океан, так и тут. Течет или не течет, а океан не пересыхает. Я еще не слыхал по географии, чтобы океаны пересыхали.

Его сочинение Частухин легоньким, вовсе не демонстративным щелчком отправил на другой конец стола — назад то есть.

— Ничего не выйдет, Яков Антонович.

— Ничего? — как бы с надеждой переспросил Хухрий. — А вам ведь, Ростислав Федорович, тоже чего-нибудь от меня потребуется. Я костями лягу, но выполню. — Перекрестился. — Мы не формалисты.

— Формалисты, Яков Антонович. Зачем себя обманывать.

Обеими руками, как бы поднатужившись, Хухрий надвинул шапку на лоб и, не отрывая рук, привалился к столу, облокотился на него, сказал, сраженный неудачей, смирившийся с ней, обессиленный:

— Ну, не знаю. Квартал завалим точно, и в дальнейшем просветления не вижу. Что еще сообразить?

— Что-нибудь сообразите, — отделался пустой фразой Частухин и подумал с облегчением: «Пускай соображают, ломают голову, но без меня!»

Пока не было Муравьевой, он перебрался в ее кабинет — к городскому телефону, а у него через коммутатор и дозваниваться было трудно.

Вообще было трудно с этим на комбинате, не хватало телефонных пар, как говорили связисты, и даже Муравьевой не удавалось столкнуть это с мертвой точки. Она, по-видимому, шла напрямик, а начальник снабжения, верный своей испытанной тактике, двинулся в обход и, по его заверениям, добрался-таки до желаемой цели. По его заверениям, нашелся нужный человек, сотрудник управления городской телефонной сети, пообещавший все мигом провернуть, но при условии, что будет взят в комбинат на работу.

— Ему там плохо? — спросил Частухин.

Ему было неплохо, и уходить оттуда он не собирался, а сюда хотел зачислиться по совместительству, но чтобы на полную ставку.

— Как это можно? — спросил Частухин.

— Все можно, если пойти навстречу и трудовую книжку не требовать, а провести приказом по личному заявлению.

Все можно, если учесть, что Муравьева отсутствует и, пока появится, дельце будет обделано, приказ подпишет заместитель —