Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

Он подумал, что у них, как в театре, наступило самое трудное — длинная пауза, а если пауза чересчур затягивается, это становится смешно — и в театре, и в жизни.

Он спросил:

— Почему вы не поинтересуетесь, какая у меня к вам срочность?

— Потому что я вижу, — ответила она. — Ничего срочного у вас нету.

— Вы плохо видите, — сказал он. — Срочное есть.

— Неужели? — округлила она глаза. — Ну, давайте.

— Срочное в том, что каждый должен заниматься своим делом, — проговорил он мрачно.

Захоти она, поняла бы его, нетрудно было понять, и не понадобились бы многозначительные паузы, но, как видно, понять не хотела.

— С вами никто не спорит, Ростислав Федорович. Все согласны.

— Вы согласны на словах! — вдруг разошелся он, раскрепостился, разволновался даже. — А уйма людей занята не своим делом. Один командует, вместо того чтобы засучить рукава и работать. Другому дана голова на плечах, но почему-то таскает кирпичи. У третьего нету слуха, а пытается дирижировать оркестром. В итоге тележка, которую по законам общественной жизни эти трое должны тянуть, катится рывками или вообще стоит на месте.

— Что-то новенькое! Для таких, Ростислав Федорович, выводов необходим социологический анализ.

Он буркнул:

— Мы не на симпозиуме.

— А не на симпозиуме, так не будем углубляться. Кто к чему призван — это зернышко, которое посеяно, но еще не взошло. Взойдет ли? Да черт его знает! Мы, Ростислав Федорович, ошибаемся в прогнозах на урожай, а здесь посложнее… Когда-нибудь поможет электроника: появятся, как в технике, диагностические приборы. Я фантазирую, — склонила она голову, словно бы перед будущим. — Пока что диагностики нет. И нет методики.

— Есть, — сказал Частухин.

— Ой ли, Ростислав Федорович?

— Есть, — повторил он. — Любовь. Если влюблен, значит, к этому призван.

— Ну знаете… — скептически поморщилась Муравьева, — Диагностика у вас примитивная.

— А без любви, без интереса — лень, скука, безразличие, отбывание повинности. Без любви, — прибавил он, — драмы, трагедии, разводы…

Муравьева грустно усмехнулась.

— Я вам приведу житейский пример. — В своем длинном, весеннем, майском одеянии она встала с диванчика, прошлась, семеня, по комнате, подошла к двери, прислушалась, что там, за дверью. — Мы с мужем были влюблены друг в друга, — сказала она такое, чего он никак не ожидал, и так просто, словно не о себе. — Была настоящая любовь. Необыкновенная! Мы прожили не год, не два, у нас дети. А теперь мы в разводе. Если не юридически, то фактически. — Стоя у двери, она прищурилась, но, даже прищуренные, глаза у нее не мерцали, а блестели. — Что-то новенькое? — спросила она. — Нет, старенькое! Очень старенькое! Тем не менее это факт.

— Простите, пожалуйста, — извинился Частухин. — Я не знал.

— Ну что вы! — вернулась она к диванчику, села. — Раз уж я говорю об этом, значит, не болит. Так ведь?

Так или не так, он о том не подумал, а подумал, что с этим неожиданным ее признанием что-то новое — но не новенькое! — открылось ему в ней и во всем, окружающем ее, — в этом доме, и в этой комнате, и даже в себе самом он открыл новое, словно бы противостоящее прежнему, и то, зачем он пришел сюда, показалось ему несовместимым с тем, что он в себе открыл.

— Не все опасное для жизни болит, Антонина Степановна.

Она укоризненно качнула головой.

— Ну, это вы совсем уж углубляетесь… А чтобы подвести к концу наш симпозиум, я все-таки хочу вам возразить. По поводу любви.

По поводу любви он не рискнул бы углубляться, но по поводу работы…

— Назовите это не любовью, — сказал он, — а моральным стимулом.

— Э, нет! — тряхнула она головой, словно отбрасывая со лба мешающую ей прядь волос, но прическа у нее была хоть и волнистая, однако тугая, на пряди не распадалась. — Девяносто процентов людей на земле занимаются не тем, чем хотят. Будь иначе, только по хотению, по призванию, шарик перестал бы вертеться. Призвание — это абстрактная вещь: сиди и жди, когда появится и где, и не обманет ли, а жизнь тем временем идет, требует рабочих рук. В деле тоже так: стерпится — слюбится. А вы, Ростислав Федорович, отстаиваете распространенный взгляд, который дезориентирует и вас, и меня, и особенно молодежь, вступающую на трудовой путь. Мы привыкли выпячивать в работе ее эмоциональную сторону. Я неточно выразилась? Тогда процитирую вас: «Если влюблен, значит, к этому призван». К чему? Влюбленность — это вечный праздник, — сказала Муравьева с выражением, но, кажется, не слишком горячо. — Работа — это будни, труд. И будни утомительные, труд тяжкий, о чем говорит само слово. Если уверить себя и нашу молодежь в том, что труд вечный праздник, что в труде только радости, только увлеченность, только творческий порыв и тому подобное, мы с вами, Ростислав Федорович, скоро разочаруемся и молодежь нашу разочаруем. А как быть с профессиями, в которых это самое творчество и не ночевало?

— Таких профессий нет, — сказал Частухин.

— Ну да! — как бы посмеялась над ним Муравьева. — Мы с вами мусорим, но кто-то ж должен прибирать за нами. Влюбленных в уборку мусора я еще не встречала. И нету, дорогой Ростислав Федорович, вечного праздника в работе. Как нет его и в любви. Моральный стимул? Есть! Гражданский долг. Мы на войне. И будем на войне, пока не построим коммунизм. Построим — тоже не демобилизуемся. Будем достраивать, совершенствовать. А на войне, Ростислав Федорович, солдата не спрашивают, где ему больше нравится — в окопе или в танке, наступать или обороняться.

— Сравнение натянуто! — запротестовал Частухин, хотя то новое, что открыл он в Муравьевой, не велело ему протестовать.

Она склонила голову набок, будто прислушиваясь к его голосу.

— Натянуто? Хорошо. Почему же вы, сознательный человек, гражданин, а не обыватель, не находите морального стимула в вашей работе на комбинате? Ждете, когда наступит вечный праздник? Не наступит никогда!

Не мог он не запротестовать:

— Но, во-первых, с чего вы взяли…

Договорить ему она не дала:

— Вы в панике, Ростислав Федорович. Ваш звонок по телефону чистейшая паника. Вы внушили себе, что занимаетесь на комбинате не своим делом. А довела ли вас паника до решения спасаться бегством, этого сказать не берусь. До этого мои телепатические способности еще не дошли.

Тут она улыбнулась, улыбка у нее была добрая, ясная, покоряющая, а он подумал о себе смутно, зло: его способности к сопротивлению с каждой минутой таяли.

— Ваша телепатия, — сказал он, — только подтверждает, что я сижу не на своем месте.

— А я — на своем? — загорячилась она, вскинула руки. — Этот комбинат, думаете, моя голубая мечта? Моя любовь? Мое призвание? Мой потолок? У меня была другая работа, другие интересы, но