Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
— Вас беспокоит Муравьева, — сказала она служебным тоном, ни теплым, ни холодным, умеренным, не выдающим ни надежды на успех, ни опасения обмануться в своей надежде. — Как жизнь? Работы много? Кто не работает, тот не ест. Поесть некогда? Это хужее. Зато имеете высокую трибуну. Печать — самое острое оружие.
Она не сомневалась в том, что никакого беспокойства ему не причиняет и что он рад ее звонку: не так давно у него хватило глупости попытаться приударить за ней, но она была не такая дурочка, чтобы в своей, так сказать, епархии, при своем, так сказать, положении идти ему навстречу.
— Чему обязан? — спросил Игорь. — Всегда к вашим услугам.
— Собственно, услуг мне не требуется, — сказала она равнодушно. — Вы парень хороший, а тут намечается один вариант… Почему бы не оказать услугу хорошему парню!
— Очи черные… — пропел Игорь в трубку. — Хороший парень тоскует по звездам. А небо затянуто тучами.
Кроме статей и фельетонов он, видимо, тайком кропал стишки.
— Слушайте, романтик, — сказала она, — что у вас слышно с корпунктом?
А он как-то обращался к ней за помощью, но ничего сделать не удалось. Его внештатные помощники, занимавшиеся текущими газетными делами и принимавшие посетителей, ютились в какой-то каморке, и сам он работал на дому, а полагалось иметь корреспондентский пункт, приемную и прочее. Ему, конечно, обещали — городские власти, однако не находилось подходящего помещения, все было не то, что нужно.
— Корпункт — мой пунктик, — ответил он. — С этим вопросом как с вашим отношением ко мне.
— С этим вопросом глухо, как я понимаю, — сказала она. — Но я повторяю: есть вариант.
Он, конечно, ухватился за эту идею, и особнячок был ему известен, и сказал, что незачем туда ездить, смотреть, зря жечь бензин, и пусть она смотрит, как ей лучше, берет себе хоть все сто метров, если дадут, а ему и двадцати достаточно.
— Три комнаты ваши, — сказала она.
Поторговались, как на том базаре, который может только во сне присниться.
— Две, — возразил Игорь. — Зачем мне три?
«Ну, это поглядим, — подумала она, — лишь бы выгорело, парень он действительно хороший, свойский, да еще влюблен, если не врет; с ним договориться не проблема».
Все было взвешено — плюсы и минусы: посторонний люд за стенкой, толчея, возможно, но, иначе рассуждая, двое пенсионеров-общественников не то, что семья по соседству, а Игорь постоянно в разъездах, своим добровольным помощничкам воли, говорят, не дает, приемные дни ограничены скупым расписанием, часы — тоже, и не такое уж заветное пристанище для жалобщиков корпункт, чтобы перли в массовом порядке.
Надо было, однако, заручиться согласием Павла — его ребячество переходило иногда всякие границы: заупрямится — не переубедишь. Она предполагала взять к себе туда и маму, а впрочем, это было вынужденно: на шестерых выписали бы ордер без разговоров.
— Это где? — рассеянно спросил Павел. — В каком районе? Послушай-ка, — оживился он, — это ж буквально в двух шагах от шахматно-шашечного клуба!
Она не стала отвлекаться напрасным морализированием по поводу его легкомыслия, а только сказала как бы в раздумье:
— Уживутся ли наши мамы…
Он думал о чем-то своем и переспросил:
— Мамы? — Предстояло лето, а он еще не решил, к какой байдарочной компании примкнуть. — Все зависит, Тоня, от нас. Мы миротворцы. Уживутся.
Теперь оставались формальности в горжилуправлении, причем они, как водится, затянулись. С ее стороны было бы нетактично подгонять события, а Игорь мотался по районам: посевная. Весну прожили в тесноте, и эта теснота особенно тяготила в ожидании желаемых всеми перемен.
Как ни странно, Павел отложил отпуск на сентябрь, поставив эти желаемые перемены выше своих туристических планов, и, когда выписали ордера, выкроил наконец часок для осмотра новой квартиры. А то никак не выкраивалось у него, бедного.
Пока была заминка с заселением, в этом особнячке жили приезжие спортсмены и, кем-то забытая, лежала на подоконнике у входа какая-то брошюрка — не то руководство по гребле, не то путеводитель по туристским маршрутам.
Еще не осмотрели ничего — ни сада, ни холла, ни комнат, ни внутренней лестницы, ведущей на второй этаж, — только пришли, а Павел уткнулся в брошюру и примостился кое-как на крылечке — сесть было негде; не понимал, сухарь, что ей обидно: старалась, добивалась, хотела погордиться.
«Добро, сиди, — подумала она, — зачитывайся, а я схожу полюбуюсь».
В саду цвели липы, пахло, сад был, конечно, запущен, требовалась хозяйская рука. С Игорем договорились так: официально берет три комнаты, но третью оставляет ей, как бы во временное пользование, потому что две были смежные, изолированные от других, имели черный, отдельный ход, а третья сообщалась с холлом, и нужно было ставить капитальную перегородку. Игорь сказал, что ничего ставить не будет, ему это не нужно, и только переоборудует прихожую.
Старалась, добивалась, добилась. Такой сад! Такие липы! Такая красотища! «Хоромы, — подумала она, — сюда хозяина бы настоящего!» А Павел сидел на крылечке, брошюрку уже отложил, пригорюнился, сгорбился, обхватил руками острые коленки, обтянутые джинсами, уставился куда-то в сторону невидящими глазами.
Он вовсе не похож был на себя.
— Что с тобой? — спросила она, словно бы испугавшись за него, впервые заметив эти острые коленки, худобу лица и так же впервые осознав, что ему уже под сорок, и хоть не жаловался на здоровье, но все может быть. — Ты болен? Павел! — сказала она громче. — Я с тобой говорю!
— Да ничего я не болен, — ответил он, как бы досадуя не на нее, а на себя. — Садись.
Не для того она пришла сюда, чтобы рассиживаться или вести какие-то посторонние разговоры. Это можно было делать дома.
Она взяла брошюрку, развернула, подстелила, села.
— И все же — что с тобой?
— Устал.
И на усталость не жаловался никогда.
— Перерабатываешь?
— Недорабатываю, — сложил он руки — ладонь к ладони, зажал между коленями. — Устают и от безделья.
Вот чего она, пожалуй, сроду не испытывала.
— Что-то новенькое, Павел! Не дают работы?
— Володьку помнишь? Со мной кончал. Шеф к нему благоволит. Пирог, сама знаешь, какой. С кремом, с цукатами. Что почерствее — то мне. Крем, цукаты — Володьке. Кандидатской мало, отделения мало, тянет себе в замы по науке. Кругом кумовство, подхалимаж, а ты…
— Тихо! — сказала она. — Я-то при чем?
Лицо у Павла было острое, страдальческое, брови неопрятные, колючие — это все заметила она сейчас, сию минуту. — а губы прежние, мягкие, пухлые, слегка вывернутые.
Он по-ребячьи надул губы.
— Тоня! Не говори! Ты все можешь.
— Тот, кто все может, не должен этим злоупотреблять, — сказала она, чувствуя, как уходит куда-то вглубь приподнятость настроения или вообще иссякает. — Двигатель, работающий на пределе, ненадежен.
