Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

— Ха-ха! — мрачно произнес Павел и длинным острым пальцем постучал по цементному краю крылечка. — А это?

У него были руки хирурга — с шефом ему, конечно, не повезло.

— Это законно, — сказала она, убежденная в своей правоте. — Ни на каком не на пределе. Не переступая никаких моральных норм.

— Сомневаюсь, — шаркнул ногой Павел: сбросил со ступеньки подвернувшийся камешек.

— Это законно, — повторила она. — А ты если не знаешь, не каркай.

Оглядевшись, словно бы оценивая все вокруг, он повторил вслед за ней:

— Это законно. — И ткнул себя пальцем в грудь. — А я? Я незаконно? Есть клиника Славича. Есть клиника Доброхотского. Тебе стоит снять трубку…

— Ты же против кумовства! — воскликнула она. — За твоего Володю — пожалуйста. Сниму. Но за собственного мужа…

— Твои принципы начинаются с меня, — произнес он тоном сурового обличителя. — И на мне же кончаются.

— А твои, — подхватила она, — вообще обходят меня, обтекают! Или нет их вообще? Тебе сорок лет. Лысина. И не стыдно, чтобы тебя устраивали? Чтобы снимали трубку? Кому-то кланялись?

Наверное, машинально, не думая, что смешон, не подозревая, что жалок, он взялся за голову, пощупал, пригладил жиденькую шевелюру, но лысины не нашел, да и, по правде говоря, ее, явной, еще не было, и вдруг вскричал неистово:

— Твоя беда, Антонина Степановна, в том, что ты никому никогда в жизни не кланялась! Именно беда! Тебе это кажется счастьем, а это несчастье. Ты только снимаешь трубку и даешь указания, а кланяются тебе, а не ты им. Но жизнь не торжественное собрание, посвященное Восьмому марта, где без твоего доклада не обходятся. Жизнь постоянных ракурсов не любит. Еще поклонишься!

Она поняла, что с этой минуты он ей не друг: такого у них еще не бывало; и поняла, что, младшая по возрасту, но старшая по уму, должна держать себя с достоинством, и все-таки готова была уязвить его словесно, изничтожить, однако им обоим помешали: автомобиль подъехал, скрипнула калитка, вошли в калитку двое, за кустами густой сирени не видно было кто.

— Тихо! — сказала она. Сюда идут.

Этих, идущих к крылечку, Павел не знал, а она знала — и одного и другого. Один, ее будущий номинальный сосед, вездесущий корреспондент, явился сюда по праву, по логике, хотя и не вовремя, но другой, достопочтенный директор рекламно-художественного комбината Яков Антонович Хухрий — не забыла! — черт-те откуда взялся, вынырнул из прошлого без всяких прав на это, вопреки логике, и первым побуждением было у нее протереть глаза: не причудилось ли? «Да черт с ним, — подумала она, — что мне до него? Не вовремя? А может, как раз вовремя: бог послал. Еще бы кое-чего с Павлом друг другу наговорили».

Завидев ее, Игорь нисколько не удивился: она тут была по праву, по логике, — а Хухрий, темнолицый да еще загорелый по-летнему, оторопел. С той поры, когда наигрались в преферанс, она не имела чести встречаться с ним.

Улыбнувшись ей, Игорь непринужденно вскинул руки в знак приветствия, а Хухрий дальше не пошел, словно уперся в глухую стену. Сразу стало видно, что он тут не по логике, не по праву, случайная фигура, мелкая: оставив его позади, не обернувшись даже, вроде бы так и должно было ему стоять в сторонке, Игорь подошел, протянул руку, поздоровался и Павлу протянул — познакомились. Сразу стало видно, какой невзрачный Павел в своих потертых джинсах, немолодой — со своими колючими бровями, неприветливый — со злой остротой в лице, и какой симпатяга Игорь — молодой, приветливый, веселый. Он, конечно, заметил, что супруги не в духе, и, пожалуй, кое-что услыхал, но виду не подал, присел рядом с ними — в светлых выутюженных брюках, прямо на крылечко, спросил, когда новоселье, не нужно ли чем-нибудь помочь, и крикнул Хухрию:

— Хелло, мистер Яков! Подойдите!

Неохотно, осторожно, словно бы ступая по скользкому, Хухрий подошел, но затем посмелел, тоже поднял руку приветственно — повторил, нахалюга, свободный жест Игоря.

— Позвольте представить вам… — начал было Игорь то ли с юмором, то ли так, не вкладывая смысла, но Муравьева оборвала его.

— Знаем! — сказала она, вкладывая в это восклицание свой, не слишком тайный, смысл.

Жарко стало Хухрию, одетому не до-летнему, — приспустил пиджак с плеч, вкрадчиво подтвердил:

— Точно. Было такое дело.

Остыть бы после стычки с Павлом, но еще не остыла, спросила у Игоря о Хухрии:

— На какой предмет вы его притащили?

— Странный вопрос! — усмехнулся Игорь. — У него же рабочая сила и материалы. А у меня что? Пишущая машинка и жар публициста в груди! Нарисуем художественную вывеску для моего офиса. Или: «Во дворе злые собаки». Можете, Яков Антонович?

— В порядке исключения, — усмехнулся Хухрий.

Пожалуй, не стоило этого говорить, но она сказала:

— Да не связывайтесь вы с ним, Игорь Михайлович. Я вам эту вывеску и прочее организую по перечислению, а он с вас сдерет натурой; будет спекулировать вашим авторитетом. Он же взяточник.

Во всем виноват был Павел; она пожалела, что так сказала, и Хухрий это учуял:

— Обзовите картежником, не обижусь… Или лошадником, будто играю на бегах. Играл! Но в данном случае пахнет клеветой в присутствии свидетелей. — Он не кипятился, говорил, стервец, нормально. — Вы на высоте, я человек маленький, но маленьких у нас не обижают, — погрозил он пальцем. — Конституция, Антонина Степановна! Если пошутили, возьмите назад, а то тут товарищи, которыми может быть неправильно понято.

Боже мой, при Павле, при Игоре, Игорь ко всему еще вздумал вступиться за нее:

— Не зарывайтесь, мистер Яков! Соблюдайте дистанцию. Разговорчики в строю!

— Слушаюсь: отставить разговорчики, — мнимо покорился Хухрий, а сам продолжал огрызаться: — В футболе, Антонина Степановна, существует офсайт, в том числе искусственный, когда защита красных нарочно выходит вперед и тем самым оставляет нападение белых позади себя, то есть вне игры. Кто умеет пользоваться искусственным офсайтом, тот всегда перехитрит атаку. Я умею, Антонина Степановна, учтите.

Из-за Павла она была так дурно настроена, что, кажется, приняла всерьез эти бредни или по крайней мере услышала в них нечто зловещее.

— Пока я окажусь вне игры, — сказала она, — вас, Хухрий, удалят с поля. Пошли! — Она потянула Павла за рукав. — Хватит!

Молча, в мрачном недоумении Павел пошел за ней; он и там, на крылечке, когда появились Игорь и Хухрий, так же мрачно, недоуменно молчал, не проронил ни слова и только на улице взял ее под руку.

— Извини, Тоня. Стрессовое состояние. Не надо было нам заводиться.

Разумеется, не надо было; она никогда еще не вела себя так бездарно, как нынче. Мама сказала бы, что бог наказал: лишил разума. Но за что?