Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

вот, как видите… Но я не паникую и не ищу лазейки, чтобы как-то выскользнуть… Я нахожу и там, — кивнула она на окно, — свой интерес, свой стимул. — За окном был март, и слышалось, как, срываясь вниз, грохочет в водосточной трубе лед. — А вы не находите? — спросила она с робкой надеждой, будто это было важно для нее. — Ничуточки?

Он промолчал.

— Я вас очень прошу: попытайтесь найти, — сказала она, однако не просительно, а властно. — Теперь в доме свекровь, а неделю не было, и я освобождаюсь от домашних бдений. Вы сдадите мне вахту и сосредоточитесь исключительно на технике. У меня есть одна грандиозная идея! — приложила она палец к губам. — Это между нами. Можно?

Ее доверие — доверчивость, сказал бы он, — всегда его трогало. Он сказал ей в ответ, что не болтун, а она одарила его дружественным взглядом и тут же объяснила, почему опасается преждевременной огласки:

— Взбунтуются удельные князьки.

Это она так называла директоришек всяких мелких предприятий, слабосильных, разбросанных по всей республике и за ее пределами, того же производственного профиля, что и комбинат. Эти заводишки, мастерские, цехи работали полукустарно, с малой экономической отдачей, и, по словам Муравьевой, давно назрела необходимость их организационной и технической перестройки.

— Идея в принципе не моя, — как бы уточнила она. — Идея общегосударственная. Но министерство медлит с перестройкой: нет настоящего хозяина, который взялся бы всю эту мелочь, да и не только мелочь, но и родственные комбинаты, объединить под своей эгидой. Моя идея вытекает отсюда: наш комбинат при соответствующей оргтехнической доводке вполне способен возглавить крупное, межобластное или даже межреспубликанское специализированное объединение с разветвленной сетью кооперации. Ну, что вы скажете, Ростислав Федорович? — заранее торжествуя, спросила Муравьева. — Теперь вы тоже станете лить слезы по утерянному вами моральному стимулу?

Это было смело — то, что она задумала, но предвещало такую массу трудностей, какую сразу он не смог охватить ни умом, ни воображением, и только воскликнул:

— Антонина Степановна! Это ответственность! Ярмо на шее!

— Ответственность или ярмо? — все еще торжествуя и не сердясь на него, запрокинула она голову. — По-моему, разные вещи. Ответственности я не боюсь и никогда не боялась. А вы?

— А я? — он не знал, что сказать. — Вы сравниваете мою ответственность с вашей?

— А это не мерится метрами. Так же, как совесть не взвешивают на весах. Послушайте, Ростислав Федорович, — взглянула она на него блестящими глазами, — если вас пугает мой проект, то это ведь перспектива. Это ведь не сегодня, не сейчас, над этим нужно работать, к этому готовиться, я ничего не делаю с бухты-барахты. И в этом первенствующую роль должен сыграть экспериментальный цех. Цех, который будет давать направление всему производственному объединению. Когда я войду с предложением в министерство, я должна иметь на руках этот козырь. А без вас… — Она прикрыла лицо руками, потерла щеки. — Вы поняли меня, Ростислав Федорович?

Он с горечью подумал, что все это нынче впустую: зря позвонил и зря приперся; спасаются бегством не так — бегут, а не разводят говорильню; и мужество не в том, чтобы бежать, а в том, чтобы остаться.

— Ладно, — буркнул он. — Я пойду, пожалуй.

— Идите, Ростислав Федорович, — грустно сказала она, как бы сочувствуя ему. — И вот что еще: если я завтра не выйду, подпишите приказ на этого… с телефонной станции. Как просит Валера. Временно. Месяца на четыре. Потом я обещаю раздобыть вам толкового инженера по труду.

— Но вы же говорили…

— Все остается в силе, Ростислав Федорович. Будем считать, что это вынужденная уступка, наша слабость, — сказала она твердо. — Иначе мы не телефонизируемся. Мораль моралью, но без гибкости не похозяйничаешь. Я тоже стояла неприступной скалой на первых порах, а потом убедилась, что проповедовать легче, чем выполнять производственный план.

Наверно, она была права.

— Ладно, — сказал Частухин. — Я только не пойму, что заставило вас уйти оттуда, где работали, и перейти на комбинат.

Возможно, было нечто общее в их служебных судьбах — такое вдруг подумалось.

— О, это длинная история! — с веселой ноткой ответила Муравьева. — Когда-нибудь я расскажу.

Был случай нынче, но потом уж не было, и, вероятно, она позабыла о своем намерении — так и не рассказала.

13

Когда приезжали в город высокие гости — столичные или зарубежные — и полагалось встретить их на высшем уровне, поручали это ей. Во-первых, она занимала пост, примерно соответствующий солидным чинам гостей; во-вторых, считалось, что владеет языками.

Это последнее было сильным преувеличением: ее знания и практика в данной области ограничивались несколькими обиходными фразами на немецком, французском, английском, польском, и как только словарь этот исчерпывался, а гости, приятно удивленные, принимались лопотать с ней по-своему, она — как бы из дипломатических соображений — полностью переходила на попечение переводчика.

Для высоких гостей был в городе особнячок на тихой улице, говорили, что все там здорово благоустроено, но мало комнат — шесть или семь, и выстроили дом побольше, в том же районе, гостиничного типа, а этот домик предполагалось передать на заселение в порядке квартирной очередности.

Она там побывала, когда уже это было решено, и вдруг влюбилась в тамошнюю уединенность, в непривычную обособленность, в необычную планировку, в тишину прилегающих улиц, в сад, вольно разросшийся позади дома, — детям раздолье! Это была чистая фантазия, потому что по метражу полюбившееся ей жилище никак не соответствовало численности ее семьи, даже со скидкой на оптимальное улучшение жилищных условий. Однако втемяшилось это так, будто не фантазия вскружила голову, а подвернулась реальная возможность наконец-то выкарабкаться из квартирной тесноты.

Реального, впрочем, было мало: куда же ей семь комнат? Она могла рассчитывать на четыре, да и то с большой натяжкой: особняк был старинный, крупногабаритный, строился по безлимитному проекту. В тех четырех было метров восемьдесят и в придачу сорок — куда же столько? Заполучить соседей значило бы влезть в коммуналку, а это уж извините! Но так втемяшилось, что свет стал не мил без голубой мечты.

Несколько дней — на работе и дома — урывками она пыталась что-нибудь придумать, однако тщетно, и, честное слово, впору бы отчаяться, отбросить бредовую затею, а она не отбрасывала, была спокойна, потому что так бывало с ней не раз и всегда что-нибудь придумывалось — не сразу, позже, постепенно, и опыт вселял уверенность: не может не придуматься.

Спокойно, трезво, без суеты она перебирала варианты, как следователь версии, но версии, она знала, проверяются, какими ни казались бы сомнительными, а коль уж не годится вариант — к чертям его, и баста.

И вдруг на пятый или на шестой день ее осенило, она немедля сняла