Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
— Когда у человека опухоль, — сказал Частухин, — горчичники ставить — напрасный труд.
Спустившись с лестницы, держась за перила и повернув к нему бугристое носатое лицо, В. И. снисходительно возразил:
— А ставят. Есть кодекс медицины. Есть — защиты.
— И Уголовный кодекс, — прибавил Частухин, слегка касаясь рукой сутулой спины В. И., как бы подталкивая его, чтобы шел, а не плелся.
— И Уголовный. У вас, когда работали с вами, таких настроений не было. А то бы и не брался. Хотя наш долг, — сказал В. И. внушительно, — браться во всех случаях. Как у медиков.
Слава богу, вышли в вестибюль, доковыляли.
— Убийц защищаете тоже? — усмехнулся Частухин.
— А как же! Вы что, сего числа на свет народились?
В коридорах, в вестибюле было темновато, и за тяжелыми, дубовыми, с металлической окантовкой дверями судебного здания летнее солнце поначалу ослепило. Арестантов уже увезли, публика наполовину разошлась, стояли редкими кучками у подъезда, и среди них — в одиночестве, в ожидании — Таня.
Поспела-таки к шапочному разбору.
На ней было клетчатое с карманчиками платье — школьное, как она называла, и туфельки на низком каблуке — тоже школьные; и, сдвинув сердитые брови, воинственно сунув руки в карманчики, она объяснила, как объясняют детям урок:
— Я к Василию Ивановичу. Не к тебе. Шла в облоно, а время еще есть, решила подъехать «восьмеркой», разузнать, что слышно, потому что у тебя ничего не добьешься.
Таким же манером, как ставят чемодан на пол, В. И. поставил свой портфель на тротуар, молодцевато выпрямился, словно бравый носильщик, обтер лицо платком, переспросил с загадочной улыбкой:
— Что слышно? — И, чуть помедлив, подумав, ответил: — А слышно то, что надо. Порядок в танковых войсках.
Поза у Тани была прежняя, воинственная; не вынимая рук из карманчиков, строго взглянула на мужа.
— Волнуюсь. С его характером…
В. И. успокоил ее:
— Обыкновенный характер. Мужской. У нас взаимопонимание. Полное.
— Благодарю, — сказал Частухин. — У вас тоже мужской характер.
Таня нахмурилась, но ничего не сказала.
Кому куда: ей — в облоно, В. И. — в адвокатскую коллегию. Частухину — на комбинат; чем языком трепать, не лучше ль разбежаться?
— Кому куда, товарищи? — окликнула их Муравьева и подошла, любезно раскланявшись с В. И., начальнически, свысока кивнув Частухину и словно бы не замечая Таню. — Подброшу.
Сейчас же подкатила кремовая «Волга», и Дима, директорский шофер, высунулся из кабины:
— Здесь стоять нельзя, Антонина Степановна. Вон знак.
— А мы быстренько, — заторопилась она и, уже не спрашивая ни у кого согласия, заторопила всех троих, распределила по местам — кому куда садиться. — Василий Иванович, вперед! При ваших габаритах… Ростистав Федорович, лезьте первый, живее. И вы, девушка, пожалуйста…
— Это моя жена, — сказал Частухин.
— Садитесь, садитесь. Потом разберемся.
Кое-как уселись, поехали — на черта только это было нужно? — и сообразно заявкам заказан был Диме маршрут. Покончив с этим, опустив стекло возле себя, Муравьева повернулась к Тане, глянула в упор, оглядела, сунула ей руку:
— Теперь будем знакомиться…
Пожалуй, один лишь В. И. выиграл на этой благотворительной акции: не в трамвае, не в духоте, с ветерком и задарма, — а Частухин проиграл: неприятно было видеть Муравьеву и Таню рядом. Он не сравнивал их, не пытался: они были несравнимы, как несравнимы хлеб и соль, утро и вечер, зима и лето, и черт знает сколько еще несоизмеримых величин можно было поставить в ряд. Он страдал от неловкости не потому, что сравнивал их и сравнение было не в чью-то пользу и, значит, в чью-то, а потому, что нельзя было им садиться рядом, это противоречило той правде, которая в недрах, и олицетворяло ту неправду, которую требовал от него В. И. Садиться рядом было нельзя: они были несовместимы, одна исключала другую, и существовать они могли только порознь.
В другое время Муравьева, наверное, сделала бы Тане какой-нибудь комплимент и заодно ему, Частухину, — в награду за выбор, но ехали оттуда, момент был не подходящий для комплиментов, и она с ее женским, житейским тактом, с душевным свойством говорить лишь то, что соответствует моменту, сказала не слишком грустно, но и не весело.
— Вот такие кренделя, Танюша, как любит изъясняться наш Дима.
— Не так, — поправил он ее, чуть оторвавшись взглядом от дороги. — Не кренделя, а пироги.
— Ну, словом, кондизделия, — тем же соответствующим моменту тоном сказала Муравьева.
К этому можно было добавить, что ехали в «Волге», но кое-кому судьба сулила другой автомобиль — с решеточками, и все пятеро едущих, включая шофера Диму, понимали это, однако соблюдали правила приличия, и потому в директорской машине воцарилось неприличное молчание.
Нарушила его опять-таки Муравьева.
— Переживем, — сказала она, ни к кому не обращаясь и, стало быть, никого не утешая, разве что себя. — Переживем. И без потерь. Разумеется, моральные потери неизбежны: грязь есть грязь. — Она сидела сзади, но видела все впереди: — Дима! Лужа! Не хулигань! Вот так стоишь на обочине, и едет какой-нибудь варвар… и обрызгает. Потом отмывайся. Отмоемся, Василий Иванович? Как вы думаете?
Частухин подумал, что ему-то, заляпанному грязью по уши, отмываться не придется. А В. И. сказал:
— Дождик нужен, — будто не расслышал. — Это что! Побрызгало с утра и тем же путем шпарит. У меня зятек в колхозе агрономом, молятся на дождик. А вы говорите: лужи… — Он вроде бы обращался к Диме. — Сушь.
Кому куда — Частухина ждала работа, а Дима делал круг, чтобы закинуть В. И. в коллегию, Таню в облоно и потом еще Муравьеву куда-то. Полдня ушло впустую, и плюс к тому экскурсия по городу, осмотр достопримечательностей; часы-то тикали.
— Я говорю: безобразничают люди! — несколько сбившись с прежнего тона, грозно отозвалась Муравьева. — Воруют! Бедствие какое-то. Полагаете, не пресекали? Одного схватишь за руку, а другой уже что-то тащит… Какие еще меры? Стрелять мерзавцев на месте? Так дайте мне, юстиция, ружье, револьвер, пушку — буду стрелять. — Она шумно вздохнула и сухо добавила: — А то, что нужны дожди для урожая, это всем известно и без ваших агрономов.
— Вот спасибо вам, Антонина Степановна, — заерзал В. И. на переднем сиденье. — Мне бы сколько топать, а глядь, уже приехали… Тут знаков нет? — спросил он у Димы. — Вот тут и стань.
Хоть знаков не было и не торопила его Муравьева, он вылез из машины мигом, и портфель свой не волочил за собой, а молодецки подхватил, и не поплелся по тротуару, а молодецким шагом, нисколько не сутулясь, направился к подъезду ближайшего дома.
— Они артисты, эти адвокаты, — сказал Частухин.
Была, судя по рассеянному виду, минута задумчивости у Муравьевой, но в следующую минуту
