Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
— Со странностями, да. Однако дело знает! Силен мужик, и не смотрите, что неимпозантен.
Она всегда нахваливала В. И., а перехваливать было не в ее правилах и не с ее проницательностью — ошибаться.
— Я так на это не смотрю, — сказал Частухин.
Сидели втроем, стараясь не теснить друг друга, и хотя были не толстяки, а жались, и Таня, сидевшая посередке, жалась больше всех. Она могла пододвинуться к мужу, но муж не хотел этого, стеснялся то ли Муравьевой, то ли черт-те чего еще, или стыдно было за себя, едущего оттуда, и Таня, вероятно, чувствовала это, как чувствовала обычно все, что творится с ним либо только назревает.
Она все чувствовала и, пока ехали оттуда, ни разу не вступила в разговор, но не потому, что тоже, как и он, была стеснительна, нелюдима, а потому, что ей не следовало делать этого, и она это понимала.
Но, не вступая в разговор, она тем не менее следила за ним, и так живо, пристально, переводя пытливый взгляд с одного лица на другое, что никто из сидящих рядом не назвал бы ее безучастной скромницей, робеющей перед кем-то.
Она участвовала в разговоре, и это ее безмолвное участие стесняло Частухина еще больше, чем если бы она заговорила.
— Я вообще презираю импозантных людей, — сказал он.
Муравьева засмеялась:
— Какой вы радикал, Ростислав Федорович!
Он все боялся, что она забудется и назовет его Славиком.
— То радикал, то либерал… — буркнул он.
— Кстати, когда я выступала сегодня в суде, мне показалось, что Василий Иванович был недоволен вашими репликами, — вспомнила она, не придавая, однако, значения этому. — А вам не показалось?
— Я такой задачи не ставлю, — ответил он, — угождать кому-то.
Муравьева, говорили, была любящей, нежной матерью и взглянула на него по-матерински, снисходительно.
— Похвальная позиция, Ростислав Федорович. Но все-таки нам с Танюшей… — так же по-матерински взглянула она на Таню, — придется в вашу трактовку этой позиции внести некоторые коррективы. Ох, Частухин, — вздохнула она, — тяжелый вы человек.
То ли соглашаясь с ней, то ли собираясь возразить, Таня качнула головой и вслед за тем села свободнее, проговорила колко:
— Честные бывают легкими в довольно редких случаях.
Этим она без надобности выдала ему пристрастную аттестацию, и он вспылил:
— Помолчи!
— Не хулиганьте, Частухин! — с напускной суровостью одернула его Муравьева. — А то мы вас высадим. — Пришло, впрочем, время высаживаться ей самой. — Димочка, до семнадцати успеешь подхарчиться? — спросила она, открывая дверцу машины. — Ну и прекрасно, в семнадцать жду тебя тут. — Прежде чем выйти, она потрепала Таню по плечу, сказала наставительно: — Не ссорьтесь, ребята. На сегодняшний день нам необходима товарищеская спайка. А вы, Ростислав Федорович, не засиживайтесь в комбинате. Помните, что у вас теперь двойная нагрузка. Всего не переделаешь, вам нужно отдыхать.
Когда поехали дальше — без нее, с Таней, — он иронически похвалился:
— Видишь, какая забота!
Этого не следовало говорить, ирония, как видно, прозвучала слишком слабо; Таня презрительно промолчала, и, пока ехали, все ее внимание было обращено на Диму: она заметила учебник у него на полочке под рулевой колонкой, стала расспрашивать, где учится, куда готовится, и Дима по незнанию некоторых обстоятельств тоже похвалился сдуру своим консультантом-преподавателем, Ростиславом Федоровичем, а Тане это, конечно, не понравилось — лишняя нагрузка! — и она презрительно сказала, что Ростислав Федорович умеет кричать, но преподавать не умеет. «Мы его крика не слышим, — сказал Дима, — у нас тихо-мирно». И доехали до бульварчика, где Тане надо было выходить.
Частухин тоже вышел — на минутку: Таня дулась на него.
Было пятнисто под липами, свет, просеянный сквозь листву, зыбко переливался на Танином клетчатом платье; она прищурилась, сунула руки в карманчики, сказала как бы осуждающе:
— Молодо выглядит твоя Муравьева. А ты не говорил!
— Про то, что молодо выглядит?
Щурясь, прикрываясь ладонью от солнца, Таня произнесла раздельно, выразительно, с подковыркой:
— Нет, не про то! — Тотчас же на лице у нее появилась болезненная усмешечка, всегда выдававшая накипающую в ней сердитость. — Это же та самая, если не ошибаюсь… Которая покорила тебя на заре туманной юности. А ты не говорил!
Как Таня догадалась? Сперва он не подумал об этом, словно бы так и должно было быть и догадаться — нехитрая штука, а потом за минуту напрягся весь, как на суде в первые дни, когда отовсюду ждал подвоха, и в этой напряженной минутной паузе стал лихорадочно припоминать, что говорилось Тане при первом их знакомстве и по каким подробностям — по внешности? по манерам? по фамилии? — сумела Таня в этой Муравьевой угадать ту. Черт знает что он говорил тогда — забылось! — и Частухин проворчал, не зная, что сказать:
— Ты, Таня, феноме́н!
— Фено́мен, — поправила она его, кольнула своим недобрым смешком. — Феноменальная дура — так будет правильней. Вот, следовательно, какой магнит притянул тебя к этому проклятому комбинату. А я-то воображала…
Себе он мог признаться в чем угодно и даже, пожалуй, сгустить краски, да и не раз уж, кстати, признавался, казнился, сгущал, но то, что было правдой для него, могло обернуться неправдой для Тани, потому что, как бы ни желал он выложить перед ней всю душу, всю правду, ему не удалось бы донести все это без потерь. Потери были неизбежны, как неизбежны они, когда с языка чувств переводят на язык слов. В. И. приставили к нему для защиты, но защищаться было бессмысленно и там, и тут.
— Отложим, — сказал он. — Суду потребуется экспертиза.
— Я лично обойдусь. — Таня сдула пушинку с платья, щелчком согнала букашку. — И не намерена к этому возвращаться. Я только хочу тебя предостеречь: не доверяйся ей, не будь наивным.
Ей — это Муравьевой: кому ж тогда доверяться?
Он был обескуражен, оглушен и повторил:
— Отложим.
— Она фальшивая, — сказала Таня.
А это было уж слишком; ну, феноме́н или фено́мен! Чтобы так сразу распознать, разоблачить, оклеветать! В ней говорила, несомненно, ревность, то есть безрассудство, а с безрассудством спорить, кипятиться — бред.
Он так подумал, рассудил, но внутренне вскипел и вряд ли бы сдержался, если бы Таня не повернулась и пошла.
И он пошел к директорской «Волге», вскипевший и неостывающий, униженный и оскорбленный, влез машинально, хлопнул дверцей, сказал себе, что этого уж Тане не простит. А что еще такое было, чтобы прощать или не прощать? Он покопался в памяти, выискивая что-нибудь такое, но ничего не выискал — было только это.
И было другое: те тяжкие для него полтора года, когда он захлебывался, тонул и черта с два выплыл бы, спасся, если б не Таня.
Те полтора года круто перевели стрелку
