Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

он как бы осекся после первой же проповеди, суть которой сводилась к тому, что с этим не шутят.

Если бы здесь вообще не шутили, а только заводили траурную музыку, он так не осекся бы, но здешняя медицина, всего, как говорится, навидавшаяся, ходила по клинике не в трауре, а в белоснежных, предельно коротких, по моде, халатиках и голосисто щебетала, обмениваясь сообщениями, далекими, по-видимому, от медицинской проблематики.

Шутить здесь не возбранялось, но ему не советовали, и значит, он попал сюда не случайно, а по прямому назначению. Ему советовали не шутить с этим, и он уже не шутил, потому что не было для него ничего страшнее той приманки, которую подсовывали ему, стараясь повернуть дело так, будто у них есть секрет производства, новинка медицинской технологии — фирменные методы обследования, без чего остается только шутить — бродить в потемках. Они приманивали его стационаром, и это на их языке звучало вроде бы не так, как если бы приказывали лечь к ним в клинику, и вроде бы обследование было совсем не то, что лечение, но больничные коридоры уже успели поведать ему немало историй, которые точка в точку совпадали с его вступлением на эту тернистую стезю, и каждый второй из здешних затворников с чувством превосходства над остальными твердил, что только обследуется здесь, а не лечится, — срабатывала приманка.

Ему, новичку, приманку эту сунули напоследок, и неизвестно было, заглотнул он ее или выплюнул: от первоначальной его развязности не осталось и следа, он будто онемел и промычал что-то невразумительное. Они были ко всему привычные, всего навидавшиеся, и отпустили его с миром в уверенности, что он никуда от них не денется.

Деваться было некуда — это верно.

Клиника стояла в лесу, за городом, сюда ходили автобусы, он предпочел не дожидаться на морозе, пошел. Стемнело, фонарей при дороге не было, светились окна, и он подумал, что идти через лес будет совсем темно.

Но так было сначала — после ярких ламп больничного вестибюля, а потом стало виднее, белел под деревьями снег, пощипывало уши, поскрипывало под ногами, была единственная забота, и с той он не знал, что делать.

Тут, в лесу, протоптали тропинку, а то бы не пройти: навалило снегу по колено; он попробовал напрямик, но не смог: глубоко. Зима была снежная, устойчивая, не в пример обычным — переменчивым, с частыми затяжными оттепелями. В такую зиму и в такой морозный вечерок славно дышалось бы, не будь этой заботы. Впрочем, по летним меркам только вечерело или день клонился к вечеру — летом в эту пору еще ходили с Таней на речку, когда жили в деревне.

Забота заключалась в том, чтобы уберечь Таню от переживаний, и больше заботы не было — одна-единственная.

А в эту пору ходили на речку, и солнце еще припекало — загорали и спорили, можно ли загореть при таком солнце. Он с возмущением и грустью подумал, что этого не вернешь, если даже попросишь у жизни ничего не возвращать, а только это.

Ходили на речку, вода розовела, медные пятна лежали в прибрежных кустах, потрескивала под ногами хвоя, а тут, в лесу, снег был плотный, не тронутый серостью оттепелей, гладкий, выутюженный, вылизанный ветром, округлый на скатах.

Тропинку протоптали узкую, двоим не разойтись, — жизнь была неуступчива, а он уступал дорогу встречным.

Ему-то было все равно — чему уж быть, того не миновать, а Таня, он знал, примет это иначе, и даже страшно было представить себе, как она это примет. Забота состояла в том, чтобы каким-то образом сказать ей об этом и в то же время не сказать, но если вовсе ничего не говорить, то, черт возьми, откроется само собой и выйдет так, что он смолчал, оберегая Таню от переживаний, и, значит, придавал этому какое-то особое значение. Он шел и думал, как ему сказать об этом поглуше, поравнодушней — незначительно, чтобы Таня не придала особого значения его словам.

Пока он шел, ему казалось, что это просто, и просто было в трамвае, пока ехал, но потом дома, встреченный Таней, он сразу потерялся, ничего ей не сказал; и она сочла, что он прямо с завода, нигде больше не был, ни о чем его не спросила, а после этого расстраивать ее он не отважился, отложил на завтра, чтобы еще немного поразмыслить и окончательно решить, как это преподнести.

У него среди книг, преимущественно технических, инженерных, был медицинский справочник, который он не так давно приобрел по случаю, почитывал усиленно и, пряча от Тани, держал на книжном стеллаже в невидном месте.

До нынешнего дня ему приходилось листать этот справочник как бы вслепую, продираться сквозь дебри ощупью, а теперь он кое-что извлек для себя из беседы с врачом-специалистом: появился кое-какой ориентир.

То был его стеллаж, его полки. Таня там не рылась, и, улучив удобную минуту, он полез туда, перебрал все подряд, но этого справочника не нашел — исчез.

Исчезнуть справочник не мог, склерозом он пока что не страдал, прекрасно помнил, где было поставлено, и значит, это — Таня.

И значит, тоже просвещалась, наткнулась на веселенькое чтение или шпионила за ним, подсматривала, как он конспирировался.

И значит, дрянной был из него конспиратор, пустая башка, не хватило ума оградить себя от слежки.

Он пошел на кухню, спросил сдержанно:

— Ты что-нибудь брала с моей полки? У меня пропажа.

Пропажа могла быть какая угодно, а он не сказал какая, но Тане пояснения не требовались, юлить не собиралась, отнекиваться не стала и глаз, чернеющих строго, не опустила.

— Давай не будем, Славка! Самообразование приветствую! Во всех видах знаний, кроме этого… В этом виде ударяться в самообразование — невежество. Похлеще знахарства.

Он, между прочим, наслушался сегодня проповедей и перебил:

— Где справочник?

Справочника не было, исчез, изъят, признан вредным, пускаться в поиски бесполезно — Таня не советовала.

А он посоветовал ей приберечь педагогику для ученичков, хлопнул дверью и вышел. Теперь, когда был у него ориентир, надобность в этом справочнике возросла во сто крат. Снимать с полки ценное издание, присваивать чужую вещь, уничтожать, выбрасывать — этого от Тани он не ожидал. Это возмутило его. Он был взбешен.

Она догнала его в коридоре, а он на ходу одевался, сказал, что пойдет прогуляться. Вообще-то ему рекомендовали вечерние прогулки, и в последнее время он прохаживался перед сном, но до сна было еще далеко.

— Постой! — как ученичка в своей школе, остановила она его. — Ты молчишь, а это глупо! Тебе дали направление на консультацию, а ты молчишь. И наговорили там чего-то, а ты скрываешь.