Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
— Отчего же не верить? — поверила, вполне могло быть так, как говорил. — Человек вы слабохарактерный, и скажу вам прямо: вряд ли картами спасетесь, засосут и карты.
Отмахнувшись от мошкары, Хухрий подмигнул ей, или гримаса была такая.
— А вы, Антонина Степановна, не опасаетесь?
— Я не опасаюсь. У меня характер твердый.
Мошкара тут донимала; сядешь играть — облепят.
— С лошадками, Антонина Степановна, никакая блажь не сравнима. — Хухрий встал, взялся за грабли. — Я человек сознательный, вперед смотрю с оптимизмом. А к вам у меня есть один небольшой подзаход: сделайте доброе дело! — Он наклонился, вырвал пучок бурьяна. — Начальник товарной вас знает, и вы его знаете. Железная дорога нас кормит. — Похлопал по животу. — Сведите меня с ним.
Дорога всех кормила, и все искали связей с начальником товарной станции.
— И не подумаю, — сказала Муравьева. — Я не сводня. Вы практик, я тоже, но моя практика расходится с вашей.
У Хухрия была привычка шутовски креститься однако не шутили, а он перекрестился.
— Воистину характер! Молчу!
— И попрошу вас, — добавила она, — впредь ко мне с подобными просьбами не обращаться.
Хухрий сгреб мусор в совочек, понес за калитку, мелко улыбнулся, проходя.
— Я вас понял, Антонина Степановна.
Когда сели наконец за карты, ей показалось, что не столько понаторела она в картежной тактике, сколько партнеры потакают ей, жертвуя своей выгодой.
Это обидело ее, а потом возмутило:
— Ну, мужики, будем играть или махлевать?
Ловко тасуя карты, Хухрий на секунду замер, сдвинул прямые негнущиеся брови, протянул ей колоду:
— Будьте добреньки, снимите. — Она легонько хлопнула ладонью по верхней карте, и тогда он велел партнеру: — Подрежь! — и перекрестился. — Побойтесь бога, Антонина Степановна! Меня еще даже ОБХСС в том не упрекал.
— Не ловил, — поправила она.
Он согласился.
— Не ловил. А подловить, — сказал он, так же ловко раздавая карты, — не надо учиться в институте пять лет. Это просто. В нашей шкуре побудьте, Антонина Степановна и заимеете представление, как руководить, стимулируя людей, имея план на шее и не имея права снять, что требуется, со своего же счета. Карман большой, — он взял карты, рассмотрел их, щурясь, — а рука не пролезает.
— Карман большой, — сказала Муравьева. — Это видно.
В тот день — на природе, на свежем воздухе, вдали от городского шума — она проиграла. Но немного.
В том-то, по-видимому, и заключался секрет Хухрия — не в лошадках и не в бегах! — что проигрывала она немного, а выигрывала много, ящичек, куда складывала выигрыш полнел, и баланс, который подводила потехи ради, был активный. Она уже и перед Павлом не похвалялась своими картежными победами, и о заветном ящичке молчала: неприличный был баланс.
Конечно, подозрения ее пока что держались на домыслах. Возможно, мнительность? Партнеры туповаты, утрачивают старые навыки, не приобретая новых? Но в том-то и заключался секрет Хухрия, что был Хухрий преферансист, а не примазавшийся к преферансу, и лишь прикидывался неумелым дилетантом.
Когда она склонилась к такой мысли, ей загорелось изобличить Хухрия, но это было уже трудно.
В тот вечер, у него на квартире, опять сопутствовала ей удача. Хухрий с приятелем вистовали.
— Что же мне объявить? — призадумалась она. — А знаете, господа, я объявлю-таки мизер.
Это было рискованно, однако она сознательно пошла на риск.
— Продемонстрируйте, — ухмыльнулся Хухрий.
Она открыла карты и показала прикуп, а прикуп был — хуже быть не может, годился лишь на снос.
Теперь раскрылись вистующие, посовещались, и третий, сдававший, тоже принял в этом участие.
Они не очень-то толково рассуждали, нарочно, должно быть, путали друг друга, а ей по картам было видно, что шансов у нее нет.
— Несите пику, — сама подсказала она Хухрию.
Хухрий, однако, выложил бубну — бездарный ход.
Такому преферансисту и не сделать холостого проноса! Это было бы простительно новичку.
— Спасибо, даете сыграть, — сказала она.
— А что? — прикинулся Хухрий дурачком.
— А то, что вы подхалим! — повысила она голос: пускай и супруга слышит. — При данном раскладе не посадить меня с двумя взятками!
Она крепко выразилась — проглотили, не подохли, — швырнула картами в Хухрия — проглотил, не подох — и, с грохотом отодвинув стул, вышла, хлопнув дверью.
— Куда вы, Антонина Степановна? — вдогонку ей взмолился Хухрий. — Кто ж виноват, что вам карта идет?
В этом доме ноги ее больше не было, и с преферансом покончила она раз и навсегда.
11
Теперь поперли косяком свидетели — стыдливые и беззастенчивые, робкие и бойкие, покорные и норовистые, молодые и в летах, известные Частухину по комбинату и совершенно неизвестные, и как ни изворачивались поначалу, ни темнили, а в конечном счете показывали против Хухрия и, значит, против него, Частухина, но он был безучастен к этому, словно бы это не затрагивало его ни прямо, ни косвенно, а то, что, казалось ему, затрагивало и чего ждал с беспокойством, было еще впереди, потому что вызывались свидетели в судебный зал не наугад, не из мешка вытягивали билетики, но были у суда свои соображения: кого раньше, кого позже, и Муравьеву, видимо, берегли напоследок или по крайней мере хотели пропустить всех прочих, рядовых, которые своими показаниями, словно капельки, точили камень.
Капля срывалась за каплей, как из худого крана: такой-то, такая-то, проживающий, проживающая, место работы, занимаемая должность, об уголовной ответственности за дачу ложных показаний предупреждены, и каждому предлагали расписаться, приглашали на трибунку, просили говорить погромче, отпускали, велели оставаться в зале, вызывали следующего, такого-то, такую-то, проживающего, проживающую, место работы, занимаемая должность, об уголовной ответственности за дачу ложных показаний предупреждены…
Их слушали, они рассказывали, их расспрашивали, они отвечали, им приводили доводы, они упорствовали, им оглашали документы, они уступали, и все это были люди, которые числились у Хухрия, но не работали, расписывались в платежной ведомости, но ничего не получали или же получали, но не расписывались, потому что делали не свою работу, а их работа вовсе не делалась, лишь начислялась за нее зарплата, и эту зарплату дважды в месяц выплачивали каким-то третьим лицам.
Хухрий сидел за барьером, скрестив руки на груди, как падший ангел, только без крылышек и в простецкой рубахе грязного цвета с короткими рукавами, надменный, хоть и падший, оскорбленный, хоть и готовый простить любые оскорбления, но не свидетелям, которых презирал, а суду и прокурору, которых уважал, и, как только вступали они в действие, усиленно подчеркивал это уважение.
Свидетельница такая-то, проживающая там-то, работающая грунтовщицей, предупрежденная об ответственности за дачу ложных показаний, была в отпуске в мае месяце, и тогда же регулярно выписывались наряды на ее имя — как это понимать? Робея
