Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
Он, видимо, недосмотрел чего-то.
— Хоть ты и гений инженерной мысли, Славик, — с легким смешком сказала Муравьева, — но все-таки должен знать… — После ухода матрешки она обратилась к нему по-свойски — сама завела такую манеру, не спрашивая согласия у него. — Калькуляцию подписывают кроме нормировщика начальник цеха и экономист. — Затем она добавила, как на инструктаже, уже не посмеиваясь, но словно бы вскользь: — Калькуляция идет за тремя подписями.
Добавка эта почему-то рассердила его.
— На черта мне ваши калькуляции! — вспылил он. — Мы договаривались, что буду заниматься техникой, а вы заваливаете меня бумажной волокитой!
Покосившись на синюю папку, Муравьева слегка пристукнула пальцами по столу:
— Тихо!
Он уже знал, о чем это говорило: она не сердится, но не может выслушивать всякий вздор, — притих, устыдился своей вспыльчивости: директорское кресло не из мягких, это надо понимать, и ему, заместителю, в первую очередь. Он как раз теперь, побуждаемый острым чувством уважения к Муравьевой, подумал, что другой директор давно бы отгрохал новый управленческий корпус, а она ютилась в старом, лишь бы сэкономить, больше вложить в производство. И кабинет ее оставался таким же, как прежде, — для себя ей не нужно было ничего.
Зря вспылил.
Он хотел как-то загладить это, но пришли с очередной затеей комсомольцы, а потом — главбух, и еще — начальник снабжения, и еще — заказчики.
С молодыми Муравьева разговаривала на их языке, в темпе, заданном ими, как бы заразившись юношеским энтузиазмом, и сказала, что затея у них мощняцкая, пусть рассчитывают на дирекцию железно. С главбухом, огородившим себя, как водится, запретительными параграфами по части расходуемых финансов, она шутила, была беззаботна и весела, невзирая на его непокладистость, и в конце концов он тоже немного повеселел, смягчился и стал подшучивать над самим собой. С начальником снабжения, речь которого не отличалась изысканностью, Муравьева вела разговор в его вкусе и даже, как бы соревнуясь с ним, вышла далеко вперед. Она сказала, что только присутствие Ростислава Федоровича удерживает ее от более прямых выражений, которые могли бы достаточно глубоко вскрыть гнилые корни хитроумной снабженческой политики. Этого бедного снабженца она попросту выставила из кабинета — там, в приемной, томились заказчики. С ними она тоже разговаривала по-разному, хотя никаких данных, ориентирующих на это, у нее не было. Она несомненно обладала способностью быстро составлять впечатление о людях, об их намерениях — с первого взгляда.
Когда последний из заказчиков ушел, все резкое, как бы подчеркнутое в ней, сгладилось, и стал заметен внезапный прилив мягкой, сдерживаемой грусти на ее изменчивом, но всегда энергичном лице. Теперь при всяком разговоре с глазу на глаз Частухин это примечал. Однако же старались не затрагивать того, что было уже и затронуто, и обсуждено, а возвращаться к этому не было ни прока, ни охоты. Там суд затрагивал и обсуждал.
И хоть держались твердо такой линии, это принужденное умолчание о самом трудном, неприятном, бедственном вносило соответственно некоторую принужденность в их служебное общение.
Так было и на этот раз.
Молча Муравьева потянулась к синей папке. Он вытащил исписанный лист, лежавший сверху, подал ей. Это была докладная по поводу станка Ф-200 — техническое обоснование, а говоря иначе, крик его, Частухина, души: без этого станка он перспектив, планируемых Муравьевой, не мыслил. Станок был мелкосерийный и стоил дорого.
— Ну и аппетиты у тебя, Славик, — поморщилась она, и это недовольное выражение совсем молодого, чуть ли не девичьего лица нисколько не портило ее, а, напротив, красило.
— У меня, Антонина Степановна, нормальный аппетит, здоровый, — сказал он угрюмо.
Он был угрюм с ней, а может, и со всеми остальными, и лишь с Таней не угрюм, бодрился, что ли, после болезни.
Угрюмость, вероятно, была привычной его оболочкой.
— Эф-двести кусается! — округлила Муравьева глаза; так пугают малышей. — И дело не только в пенёнзах. — Глаза у нее сосредоточенно сузились. — Большой процент риска!
В начале года станок был аттестован госкомиссией и выпускался со Знаком качества.
— Не поленитесь посмотреть проспект, — сказал Частухин.
— Не получается, Славик, — вздохнула Муравьева, выдерживая паузу, прежде чем договорить. — Не получается лениться. Нет времени. Проспект я смотрела, станок с программным управлением, боюсь — запорем.
Это впервые она отказывала ему в своей директорской поддержке. Он невольно насторожился. Что-то, значит, изменилось?
— За освоение отвечаю я, — напомнил он язвительно.
Столько проработали вместе, а он еще не насмотрелся на нее и — смешно сказать! — стеснялся смотреть, всякий раз опускал глаза, словно она обо всем могла догадаться по его глазам.
Он слышал только шелест бумаги: взяла со стола докладную, перечитывала — и слышал голос, тоже ведь никак не мог наслушаться.
— Когда новая техника попадает в руки Частухина, я спокойна, — проговорила она с упрямой твердостью, будто бы в споре. — Но может случиться, Частухина нет на месте — что тогда?
Возможно, она имела в виду не то, но он сразу подумал о худшем, о чем старался не думать, и, как в первый день суда, больно почувствовал свою обреченность. Это постепенно забывалось в беге времени, в работе, и вот она, Муравьева, напомнила.
— Я всегда на месте, — сказал он обреченно. — Пока не посадят.
— Брось! — словно бы отмахнулась она от него и, отмахнувшись, обрела свою обычную властность. — Никто тебя не посадит.
Он промолчал: там, в суде, Муравьева не имела власти. Он молчал, а она выжидающе глядела на него своими блестящими глазами; под этим взглядом стыдно было быть обреченным.
— Пожалуй, я возьму назад. — Он привстал, ухватил докладную за краешек, но Муравьева не отдала.
— Пусть будет у меня. — Она спрятала бумагу в стол, задвинула наполовину ящик — дальше он не задвигался, мешало что-то, — шарила там руками, досадуя на помеху, проговорила с жесткой ноткой в голосе: — Не паникуй, Частухин. Нельзя.
— Я понимаю, — сказал он.
— А понимаешь, бери себя под контроль. Мы побеждаем верой, безверие сдается в плен. Возможно, ты забыл, среди кого живешь, в какое время? — спросила она, пытаясь задвинуть ящик. — Какие силы общества стоят на страже?
— Я не забыл, — сказал он.
— Чего же паниковать?
А ящик-то не задвигался, как ни нажимала она, — застряло что-то там, внутри, — и начала вытаскивать, выбрасывать папки с бумагами, справочники, коробки из-под карандашей.
— Позвольте, я вам помогу, — с готовностью привстал он.
— Ты помогай в другом, — опять отмахнулась она от него и, отмахнувшись, словно бы собравшись с силами, задвинула-таки ящик. — Здесь я и без тебя управлюсь, видишь? Здесь надо разгрузить — напихано всего. Ты, Славик, не сочти за философию, но это так и есть:
