Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
Подразумевалось, следовательно, что он размазня, тряпка и без твердой, руководящей, направляющей руки пропадет. С этим он был категорически не согласен. Нина сказала, что он пожалеет, а он не жалел, что так ответил ей, — правильно ответил, хотя Нинина любимица, признаться, заинтересовала его. Как и прежде, он захаживал в библиотеку, но реже, лишь по самой крайней надобности — доказывал себе, что не размазня, не тряпка и если потребует от себя чего-нибудь, то и выполнит: ему показалось, будто не столько теоретическая механика тянула его теперь в библиотеку, сколько это самое, чему он принципиально противился. У него были обширные научно-технические планы, и он не имел права тратить время на всякую муру.
Между тем эта мировая девочка, высший класс, да еще с характером, не показывалась больше в библиотеке, что-то не видно было ее, или же барабан этот, лотерейный, крутился по-дурному и каждый раз, как возникала крайняя надобность обратиться к Нине за библиографической справкой, выбрасывал очередную пустышку.
Там у Нины была задняя комнатка, куда она впускала своих любимчиков, разрешая им рыться в книгах, которые на дом не выдавались и за которые дрожала, — редкость!
Он пришел после работы, решил проверить этот лотерейный барабан — не крутнется ль на удачу, и опять пустышка.
Нина поманила его пальцем, позвала, не говоря ни слова, за перегородку — толпились, как всегда, по эту сторону библиотечные завсегдатаи — и повела зачем-то в ту заднюю комнатку.
Когда он вошел туда вслед за Ниной, ему стало ясно, какая цель преследуется, и он рванулся назад, но Нина загородила ему дорогу, схватила за руку, силком подвела к столику, где, склонившись над книгой, покусывая карандашик, не поднимая головы, сидела та самая, черноглазая, чернобровая, черноволосая, стриженная под мальчишку.
Нина тащила его, а он упирался и понимал, что это более чем глупо, не пацан же, но взыгравшее в нем упрямство не давало ему образумиться, хотя пытался, и потому, наверное, поддался Нине.
— Это Таня, — сказала она с улыбкой, ей было весело. — А это Слава.
Он, кажется, тоже улыбнулся, ему было не весело, но смешно, а этой Тане было и не смешно, и не весело: глядела сурово, будто сердилась на него, и, должно быть, впрямь сердилась. Если сердиться, так уж не на него — на Нину.
Он сел за столик, как было приказано ему Ниной; несколько книжек лежало на столике, тетрадка, карандашик; человек занимался, читал, конспектировал — зачем мешать человеку? Пришли, помешали.
— Ну вот, — сказала Нина с видом благодетельницы, исполнившей свой долг. — Посидите и поговорите.
— О чем? — сурово спросила Таня.
— О чем угодно, — сказала Нина. — Да что вы, маленькие? Не найдете о чем?
Ей нужно было выдавать книги, ее там ждали, и она ушла.
За этим библиотечным столиком он был старший — не пацан, не маленький, не какой-нибудь зеленый студентик, а заводской трудяга, и, как бы ни было нелепо положение, в которое поставила его Нина, затащив сюда, во-первых, и оставив наедине с этой Таней, во-вторых, — он должен был принять на себя роль старшего и, по-видимому, обратить нелепость в шутку, потому что ничего другого на ум ему не приходило и прийти не могло.
Но он был не шутник и, несмотря на свое старшинство, робел перед этой Таней, боялся, что глупая шутка уронит его в ее глазах, а умную за полминуты не придумаешь.
— Это из какой оперы? — Он взял книгу со столика, раскрыл, полистал, но ничего там не вычитал: страницы были как в тумане. — Наука? — спросил он. — Или так?
— Не трогайте… руками! — строго заметила ему Таня и, перегнувшись через столик, отобрала у него книгу. — Издание восемьсот тридцатого года. Вы что, не видите?
Он послюнил палец, потер ладонь, объяснил:
— Это машинное масло. Не грязь. Плохо отмывается.
— А вы и не старались, — презрительно попрекнула она его.
— Не понял, — слегка возмутился он. — По-вашему, дикарь? Или нарочно не соблюдаю гигиены?
— Факт! — кивнула она. — Показуха.
— Такая показуха?
— Бывает и такая.
— Не наблюдал.
— А вы понаблюдайте за собой, — посоветовала она.
У нее было нетерпение на лице, он оторвал ее от занятий, не по своей, правда, прихоти, по Нининой, но так или иначе нахальство, чего он в людях более всего не выносил.
— Будем считать, поговорили?
— Вполне, — сказала Таня и, придвинув к себе исписанную тетрадку, раскрыла чистую страничку. — Идите и поблагодарите Нину Петровну за ее трогательную заботу. Я получила огромное удовольствие. Не знаю, как вы.
— Взаимно, — сказал он. — Эта содержательная беседа оставит во мне неизгладимый след.
Сказано было недурно, нашелся все-таки, не оплошал, а с Ниной разговор особый, но не сейчас, конечно, и не здесь.
Он вышел из этой комнатки в приподнятом настроении, как будто ставили ему ловушку, а он был начеку и не попался, и, проходя мимо Нины, осаждаемой библиотечными завсегдатаями, незаметно для них погрозил ей кулаком.
Угроза была больше напускной, чем натуральной, затем все напускное вовсе выветрилось, пропала потребность в особом разговоре, и даже как-то приуныл он, когда через несколько дней, наведавшись в библиотеку, не застал там Нину, — сказали, что гриппует.
А Таня то появлялась, то надолго исчезала; однажды он пошел смотреть студенческую самодеятельность, встретились в фойе, поздоровались, она, между прочим, первая, и потом здоровались при встречах, знакомство, значит, было прочное, и он не забывал, что есть такая — Таня, и она его не забывала, примечала в толпе, но всякий раз, здороваясь, как бы сердилась на него.
Сперва он думал, что только с ним она так, а позже убедился: со всеми; это было у нее в лице, в глазах, во взгляде: строгость, неуступчивость, воинственность; здоровались при встрече — и больше ничего.
В студгородке был стадион, и с наступлением морозов залили футбольное поле, открылся каток, и Нина вспомнила, что Славка Частухин в свое время, в десятом классе, увлекался конькобежным спортом, а вспомнила об этом потому, что Таня, оказалось, ходит на каток.
Короче говоря, у Нины можно было поучиться: коль что-то начинала, то уж доводила до конца.
Коньки давали напрокат, своих у него теперь не было, а Таня пришла со своими, покатались немного, но он отвык без тренировки, да и лед был паршивый, мягкий, и сели на скамеечке возле грелки, смотрели, как катаются другие.
— Почему Нина Петровна проявляет такую активность? — спросила Таня.
— Не знаю, — сказал он. — У нее это еще со школы. Бюро добрых услуг. Я, по крайней мере, ее ни о чем не просил.
— Я тоже, — сказала Таня.
