Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
Теперь встал Б. А., адвокат Хухрия, взял разрешение у суда задать вопрос подзащитному.
— Чем руководствовались в цехе, планируя расход сырья? — спросил он с той холодной строгостью, в которой простачку Частухину могла послышаться предубежденность против Хухрия.
Но не такой уж простачок был Частухин.
А Хухрия тем более не обмануло адвокатское актерство. Он поднял руку с вытянутым пальцем и пальцем этим отсчитал слова, чтобы не больше вышло и не меньше.
— Мы руководствовались нормами.
— Кем утвержденными? — все с той же строгостью спросил Б. А., стараясь вроде бы поймать на чем-то Хухрия.
Но не его он ловил, а Частухина.
Своими прямыми, негнущимися бровями, лишь скачущими вверх и вниз, Хухрий показал Частухину, что рад бы отмолчаться, да не может.
— Вся технология и нормировка материалов визируются главным инженером, — сказал он как бы вскользь и как бы сожалея, что приходится разжевывать такую азбуку.
И это не годилось для шарады: он, главный инженер, не с потолка брал нормы, а из директивного письма.
О том, что есть такое письмо, присланное главком, был разговор с В. И., и тот себе отметил дату, исходящий номер и теперь, как ни клонило ко сну, ожил, шевельнулся, бросил беглый взгляд на подзащитного, словно ободряя его, напоминая, что письмо такое есть.
А подзащитный не нуждался ни в напоминаниях, ни в подсказках и на этот наставнический взгляд намеренно не ответил. Он вообще считал неприличным переглядываться в суде с адвокатом, да и надежд никаких на В. И. не возлагал. Этой мурой занималась Таня: ходила в адвокатскую коллегию, с кем-то советовалась, кого-то, предложенного ей, отвергла, а кто-то подходящий, знаменитый, был занят или перехватили, как, например, Б. А., хотя и молодого, но уже знаменитого, и остался незнаменитый, немолодой, небойкий, однако, говорили, старательный.
Что толку из его стараний — об этом Частухин не распространялся, в эту муру не вмешивался и мнения своего Тане не высказывал, чтобы не расстраивать ее, не побуждать к каким-нибудь новым действиям. С адвокатом ли, без адвоката — хорошего он не ждал, а хуже, считал, не будет.
Тем временем дали Хухрию передышку, взялись за бригадиров — можно было расслабиться, передохнуть: бригадиры имели дело с Хухрием, а главный инженер, разумеется, этих дел не касался.
Он подумал, что на сегодня все, шабаш; до конца, до перерыва не отвяжутся уже от бригадиров, и пускай приходит Таня: собиралась, невзирая на его протесты; пусть приходит, вот и кстати, пока у него передышка; он просил не приходить, но была уже однажды, не послушалась его, он рассердился, его это стесняло, при ней говорил в суде не так, как без нее, хуже, терялся, а она сказала, что опять придет. Отчего же не приходит?
Вот и пришла бы, пока его не трогают и уже не тронут: на сегодня все, шабаш; рад был бы, если б зря пришла.
Он подумал, что несправедлив к ней и это началось не нынче, не в суде, не с той поры, как заварилась каша на комбинате, а раньше, когда еще только явился устраиваться, был преданным мужем, и вдруг царапнуло: помеха какая-то в жизни, оплошность, неясное покамест затруднение. Не Таня ли? Но почему же Таня?
Он оглянулся — Тани в зале не было.
И тотчас же счастливая минута душевного просветления подсказала ему формулу справедливости.
Он подумал, что угнетает его не так вина перед законом, как вина перед Таней, и виниться ему нужно не перед судом, а перед ней и не в том, за что его судят, а в уступчивости своей, которая привела его на комбинат.
7
Он жил тогда неподалеку от студенческого городка — там была научная библиотека, работала в ней Нина Позднякова, кончали вместе школу, и теперь при Нинином содействии он добывал в библиотеке нужные ему книги по заводской тематике, брал на дом или ограничивался выписками в читальне. Год назад умерла мама, он остался один, с трудом управлялся по дому, выбился из обычной колеи, страдал из-за этого, пытался сдвинуть с мертвой точки свою, придуманную прошлым летом, конструкцию подвесного транспортера и влез попутно в науку, проверял себя на классических постулатах теоретической механики.
Но дело было не в том.
В этой библиотеке с ним приключилась забавная штука. Он сдавал книги, соблюдая очередь, а впереди стояла какая-то читательница, тоже сдавала и по списку брала, и этот список они с Ниной обсуждали с таким пристрастием, что он не решался поторапливать их, — у Нины было много любимиц среди тех, кто постоянно пользовался ее услугами.
Эта, стоявшая к нему спиной, потянулась за книгой к стеллажу, он сбоку, издали, увидел ее в профиль и обмер.
Она была черноглазая, чернобровая, черноволосая, стриженная под мальчишку, но этого набора красок было маловато для портрета. Коль браться уж за кисть, он изобразил бы ее идущей против ветра, чтобы ощущалась стремительность, какую он уловил в чертах ее лица. Она была быстроглазая, но с цепким взглядом, придирчивым, острым, и он изобразил бы ее во главе отряда, взбирающегося на скалистую кручу. Она сидела за столом президиума, как и остальные, ничем не выдавая своей живости, но все в ней каждый миг менялось, будто живость эта просвечивала сквозь смуглоту ее лица. «Это кто?» — спросил он о ней у соседки. Та глянула на него насмешливо, будто ляпнул он глупость или выдал себя чем-то предосудительным. «Ты слушай доклад», — посоветовала ему.
Это, конечно, примерещилось — случаются такие миражи, случались у него и прежде. Он подзабыл уже, какой она была, — прошло шесть лет, и если помнил, только в общем, и много раз в трамвае или же на улице ему казалось тоже, что она, что наконец-то повстречал, а это сходство было плодом воображения, которое, подобно механизму, заведенному на года, вертело потихоньку шестеренки, как будто дожидаясь случая, чтобы преподнести сюрприз. Была комсомольская конференция на третьем курсе, и в перерыве он помчался куда-то разыскивать кого-то и после перерыва сидел потупившись, боялся поднять глаза на ту, которая говорила с трибуны, и больше ничего не было и быть не могло. «Это кто?» — спросил он у соседки.
Впрочем, нет, у Нины спросил, когда любимица ее с охапкой книг ушла.
— Мировая девочка, — сказала Нина. — Хочешь, познакомлю?
— Я этими вещами не занимаюсь, — ответил он солидно.
— А пора бы, — смерила его Нина оценивающим взглядом. — Смотри, пожалеешь. Рано или поздно я тебя женю, — пригрозила ему. — Сколько можно так жить? Безобразие! А
