Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

узкоглазый, веснушчатый, успехом у женщин не пользовался и успеха не искал. Его обуревала другая страсть — азарт игрока, но игрок он был благородный — заядлый шашист.

О боже, эти шашки! Они отняли у него полжизни.

— В Дружбе, оказывается, есть сильная шашечная секция, — сказал он, не отрываясь от телевизора. — Все перворазрядники и несколько мастеров.

— Что-то новенькое! — вздохнула Муравьева.

Конечно, эту его страсть можно было отнести к категории благородных только в сравнении с другими, порочными: он не играл на бегах и не просиживал ночи напролет за картами. Но — шашки? Ладно.

— Что ж новенького? — удивился он, глядя на экран. — Мне здесь не с кем играть.

— Сделай звук потише, — попросила она.

Забираться в дремучую глушь, чтобы вволю наиграться в шашки, — это было похоже на Павла. «Боже мой, — подумала она, — неужто он такой ребенок? Неужто ему пятнадцать лет, как Олегу?» Подоплека была, конечно, другая.

Он встал, сунул ноги в тапочки, подошел к телевизору, приглушил звук.

Подоплека была та, что он, обманываясь, считал, будто здесь, в большом городе, его затирают, не признают, недооценивают, не дают самостоятельной работы, и вот уже лет пятнадцать — нет, больше, больше! — ходит он в ассистентах, стоит у стола на подхвате: резать — ни-ни, зашивать — пожалуйста. Его, надо было полагать, позвали туда, в Дружбу, пообещав самостоятельность, и потому-то он сказал, что с Дружбой выгорело, — там не было вообще никакого хирурга и нужен был какой-нибудь хирург.

А он был хирург никакой.

Она щадила его самолюбие и никогда об этом с ним не говорила.

— Есть письмо, официальное, — сказал он с гордостью и вытащил конверт из кармана: носил при себе, гордился.

Первый раз в жизни его куда-то звали, приглашали, обещали златые горы, а не сам навязывался, просился, пробивался, соглашался на любые условия.

Это нужно было понять.

Она поняла.

— Прямо-таки трогательное письмо, — сказала она, ничуть не лукавя. — Поздравляю.

Теперь-то уж она поздравила его от души. Первый раз в жизни ее мужу писали такое, и она простила ему шашки, погоню за джинсами, туфли на высоком каблуке, купленные втридорога потому, что модно.

Ему польстили в письме, и совестно было признаться: она, жена, прониклась прежней, молодой нежностью к нему, будто нежность эта была неоплаченным долгом, отдавать который пришло время. Да может, впрямь затирали, не доверяли, третировали, а она все сводила к его бездарности. «Иногда и лесть человеку в помощь, — подумала она, — или надо теребить, подхлестывать, критиковать, а я молчала».

Он погордился недолго — это было непривычно ему, не умел; привычна была беззаботность, он так и сказал — беззаботно:

— Слетаю, осмотрюсь, подготовлю жилье. А ты пока рассчитывайся на работе.

Нежность еще не остыла, и потому все, что он сказал, вызвало не возмущение, не досаду, не усмешку, а только тихую грусть. Грустно было лишаться этой нежности, хотя и мимолетной. Но лишь святая наивность могла бы вообразить, будто вернулось что-то прежнее. Оно не вернулось, а только вспомнилось. И стало забываться.

Пока не забылось оно совсем, не нужно было нападать на Павла, взывать к его благоразумию. Пожалуй, он был благоразумен по-своему: думал о себе, а о ней и детях не думал. Она простила ему шашки и джинсы, простит когда-нибудь и это.

— С вызовом ты не спеши, — сказала она. — Сложностей масса.

Не так он был устроен, чтобы возражать или попробовать разобраться в этих сложностях, убедить ее, что не столь уж они сложны. Он просто согласился.

Сложностей масса, но на экране телевизора продолжалось хоккейное сражение, и те, кого он боготворил, безнадежно проигрывали. У него был талисман — на самый крайний случай; с этим талисманом ему везло — его команде. Он вскочил, подтянул залатанные джинсы, побежал в свою комнату за талисманом.

И она пошла — в свою.

Сложностей масса — этим не все еще было высказано, а вернее — не высказано ничего. Минуту назад перед экраном телевизора была разыграна с Павлом короткая партия в шашки — в поддавки, а кто-то сбоку стоял и потешался над этой комедией. «Взрослые люди, — подумала она, — и все-таки унизились до поддавков». Не та она была жена, которая принадлежит только себе и мужу и, значит, вправе располагать собой, как пожелает, и по первому зову мчаться за мужем на край света. Это было ясно и ей, и Павлу: никто ее не отпустит, и сама с комбината не уйдет, и делать ей там, в тайге, нечего, и детей лишать здешней привычности негоже, и мать оставлять одну больно, а тащить туда, в новый климат, рискованно. Семья не стая перелетных птиц, и Павлу это было ясно, а говорил он, не думая, что говорит: сам конечно же себе не верил. Слава богу, прожили бок о бок полтора десятка лет и можно было изучить друг друга. Он сказал, что будет подготавливать жилье и чтоб она рассчитывалась на работе, но сказал, не собираясь ничего подготавливать и нисколько не надеясь на ее готовность распрощаться с комбинатом, сказал лишь затем, чтобы избегнуть неприятных объяснений и сбежать с достойным видом добропорядочного семьянина.

Оба они сыграли в поддавки.

«Одни бросают жен тайком, — подумала она, — другие со скандалом, третьи с крокодиловыми слезами, а Павел без слез, без скандалов, открыто, воспользовавшись случаем, который вроде бы грех упускать. Пусть едет, и может, там-то ему и посчастливится».

Ей нужно было чем-то вознаградить себя за свою доброту к нему, и она опять представила себе сегодняшний разговор с Частухиным — орешек, расколовшийся или расколотый. Она почувствовала легкое головокружение.

Но — женат…

«Вот и хорошо, — подумала она, — закручу его и сама закручусь».

Однако сразу пришла спокойная трезвая мысль: нельзя! Почему нельзя? Нельзя — и все.

6

Тянулось это с апреля: не успели запустить судебную машину, как Б. А., адвокат Хухрия, дал отвод техническому эксперту, и машина стала. Хуже нет, когда над головой висит пудовый камень, и замри, считай, сколько осталось, пока не грохнется на голову. Эта нервотрепка длилась третью неделю: полный ход вперед, и снова стоп, суши весла. Наконец-то, с камнем этим над головой, поехали дальше.

— Пожалуйста, вопросы, — приглашающе повел рукой судья и остановился на прокуроре.

Вопрос был задан не ему, Частухину, но он сидел напряженно, стиснув зубы, не забывая ни на секунду, что и ему станут задавать вопросы, могут, не преминут воспользоваться судебной процедурой, и, значит, надо быть начеку, наготове, не промазать, не дать маху, не ляпнуть лишнего, зряшного, чего-нибудь такого, к чему привяжутся и подведут под гиблую статью.

У него было свое место в зале, будто бы за