Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

Я онемела. Медсестра повозила ватной палочкой у меня во рту, а мама дала ей расческу, принадлежавшую человеку, которого я считала самозванцем. Медсестра ушла за дверь, а я сказала маме, что накопила денег на анализ. Мама же велела молчать и ответила, что ей все равно, сколько это будет стоить, лишь бы положить конец этой истории.

Я стала принимать маленькие таблетки, которые прописала мисс Моралес. От них хотелось спать, и днем я ходила как пьяная. Не могла ни на чем сконцентрироваться. Мисс Моралес выписала другой рецепт, и от новых таблеток у меня заболел живот, но в голове прояснилось, чему я была рада. Через две недели после смены лекарства позвонили из больницы и сообщили, что анализ на отцовство оказался положительным. Я лишилась дара речи, женщина из больницы спросила: «Вы меня слушаете?» − и я повесила трубку.

Я заплакала, осознав, что всего лишь хотела, чтобы все снова стало как прежде, но как прежде уже не будет. И прежнего папы больше нет. Его место занял этот человек с туго натянутой на скулах кожей, чье лицо все еще хранило следы беспощадного солнца и голода, хотя он уже не жил в джунглях. Человек, который позволил мне взять его за руку и поплакать на его плече, хотя физическая близость пугала его, даже близость собственной дочери. Теперь мне предстояло научиться жить рядом с этим новым человеком и наладить отношения с его новым телом, совсем не похожим на тело моего папы.

* * *

Мама велела избавиться от письма Петроны, пока папа не увидел. Это было единственное, что она сказала после того, как мы молча посидели на крылечке, разглядывая фотографию. Папа был в доме и занимался тем, чем обычно занимался днем: сидел перед телевизором, уставившись в него невидящим взглядом.

Я кивнула. Квартира была такая маленькая, что я не могла там сжечь фотографию – запах учуяли бы все, и все бы увидели, что я что-то сжигаю. Я дождалась позднего вечера. Встала с кровати и надела сандалии. Отошла на край стоянки и за какими-то машинами села на корточки, вытащила конверт, письмо и фотографию. Провела большим пальцем по колесику зажигалки, пока та не заискрилась и не вспыхнула, и поднесла к пламени конверт и письмо. Слова Петроны исчезли в огне. В инвасьоне заасфальтировали дорогу. Я выращиваю капусту, са…

Пламя съедало написанные ее рукой строки, а я вспомнила дату, написанную на обороте фотографии, и подсчитала, что ребенку сейчас пять лет.

Взяла фотографию и поднесла к маленькому огоньку.

Бумага занялась оранжево-черным, потемнела по краям, загнулась, и Воробей, Петрона и малыш исчезли.

Какой была бы наша жизнь, если бы Петрона осталась всего лишь очередной служанкой, чье фото случайно попало в семейный альбом и чьего имени мы даже не вспомнили бы? Если бы тогда, много лет назад, я все рассказала маме и папе, возможно, Петроне не пришлось бы делать выбор, который ей навязали. Если бы из-за меня ее уволили намного раньше, бандиты не опоили бы ее бурундангой, как сказал Хулиан. И в ее животе не поселились бы косточки. Теперь мое молчание, приведшее к ее краху, было единственным, чем я могла отплатить той, которую по-прежнему любила. Я представила ее капустную грядку.

Молчание жгло меня изнутри.

Я не сказала папе, что Петрону изнасиловали.

Не сказала Кассандре, что написала Петроне письмо и она ответила.

Не стала поправлять маму, когда та решила, что фотография, которую Петрона прислала, сделана недавно. Не сказала, что это фотография того же года, когда мы бежали из Колумбии.

Не сказала, что парень на фотографии – Воробей.

Лишь у меня одной были все части этой головоломки.

Никто, кроме меня, не знал, что Петрона основала семью с мужчиной, который ее предал, и решила оставить ребенка. Я не могла отнять у нее эту новую жизнь, которую она выкормила своей грудью, и единственное, что я могла сделать, – молчать о том, что знала. Кто я такая, чтобы ее судить? Ее портрет горел в моих руках, и я подумала: даже забвение может быть милостью.

Петрона

Три раза в жизни я получала письмо со своим именем на конверте.

Первым было письмо из городского морга.

В конверте лежала копия бланка с напечатанной информацией, подписями и муниципальными печатями.

Имя: Рамон Санчес

Статус: мертв

Возраст: 12

Занятие: член партизанской группировки

В конверте лежала записка. Уважаемая Петрона Санчес, примите наши искренние соболезнования в связи с кончиной родственника. Внизу стояла подпись полицейского. Я почувствовала себя очень взрослой, ведь ко мне обращался офицер полиции. А мама порвала письмо в клочки. Все они убийцы. Бумажки разлетелись в стороны; мое имя, напечатанное на красивой бумаге, отправилось в мусор.

Потом Аврора прислала мне рождественскую открытку. Она была украшена красными блестками; я потерла бумагу, и блестки остались на пальце. Аврора могла бы вручить мне открытку лично, но решила сделать сюрприз – купила конверт и оплатила марку. Это было в том году, когда она переехала к Урьелю и его жене и стала жить с ними.

Третьим было письмо из Соединенных Штатов. В Холмах никто еще не получал письмо из Соединенных Штатов, поэтому почтальон не стал оставлять его в аптеке с другими письмами, а взобрался на холм и отдал мне лично. А по пути показал кумушкам, стиравшим белье у дороги. Видели когда-нибудь письмо из-за границы? Смотрите, сколько марок. Кумушки заинтересовались. Кому письмо? – спросили они, увидели и стали охать и ахать.

Мне Хулиан потом рассказал.

Я сидела на корточках в хижине и стирала белье. Я построила хижину из обломков того, что осталось от прежней, брошенной мамой, которая ушла и стала жить на улице. Никто в Холмах не осмелился выбросить или сжечь эти обломки; они решили, что любого, кто их коснется, настигнет проклятие. А я коснулась и построила дом еще лучше прежнего.

Почтальон постучал костяшками по ближайшему дереву, чтобы привлечь мое внимание. Вытаращил глаза и помахал передо мной тонким конвертом. Тебе письмо из Соединенных Штатов, объявил он. Я вытерла руки об платье и взяла конверт. Прочитала имя отправителя. У тебя там родственники? Я узнала почерк Чулы. Одна знакомая девочка, ответила я. Почтальон подошел поближе, не глядя на меня, но подставляя ухо. И что ей нужно?

Не ответив, я скрылась за шторкой, отгораживающей вход в мою хижину, и вышла в сад через черный ход. Села в кресло-качалку. Что бы сделал