Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

* * *

Я подумала, что этот человек, притворяющийся папой, мог быть папиным сокамерником. Процитировать Эмили Дикинсон в связи с потерей пальцев – это было очень похоже на папу. И похоже на правду, но папа не стал бы делиться такой деталью с кем попало. Возможно, он доверял притворщику.

Я пыталась расспросить человека подробнее, особенно насчет того, что именно он слышал в «Голосах похищенных», – так я точно смогла бы доказать, что он тот, за кого выдает, – но мама велела молчать и сказала: пусть папа обо всем забудет, Чула, оставь его в покое.

Мне стало любопытно, где настоящая семья человека. Почему он согласился приехать к нам и жить фальшивой жизнью, о которой ничего не знал? Ради переезда в Штаты? Наверное, он сделал это ради американского гражданства: получить его было сложно и недешево.

Вечером, готовясь ко сну, я подумала, часто ли партизаны подсылали к семьям похищенных подменыша. И согласилась, что это умный ход. Папа числился пропавшим шесть лет, а многие не возвращались и по двадцать лет, и, если кто-нибудь решил бы взять себе другую личность, едва ли можно было придумать более удачную схему, чем притвориться пропавшим. Ведь когда похищенных освобождали после всех пережитых ужасов, естественно, их лица менялись. И любой, обладающий отдаленным сходством, мог бы выдать себя за другого.

А когда самозванцу удавалось втереться в доверие семьи, партизаны возобновляли шантаж.

Они подсунули нам человека такого же сложения, с похожим цветом кожи и размером обуви, но не угадали с густотой волос, осанкой и выражением глаз. Папа держался величаво, а этот новый человек был весь какой-то дерганый и неуверенный. Человек, поселившийся в нашем доме, боялся открытых пространств. Выйдя на улицу, он нервничал и не находил себе места, пока снова не оказывался в помещении. Он не хотел спать в маминой кровати, что казалось мне вполне логичным, ведь они были незнакомы. Он брал одеяло и ложился в углу гостиной. Он лежал между стеной и столом, на котором стояла мамина вазочка с сухоцветами. Я плохо спала и иногда выходила из нашей с Кассандрой общей маленькой комнаты и искала человека. Обеденный стол скрывал его из виду. Каждый предмет ему что-то заменял: стену лачуги, ствол дерева, небо джунглей над головой, мягкое ложе из прелых листьев.

Человек много готовил. Сооружал подставки из консервных банок и клал сверху большие куски мяса. Потом смотрел, как пламя облизывает плоть. Каждые пять минут переворачивал мясо, дожидаясь, пока то окрасится в нужный цвет. Мой папа так никогда не делал.

Человек отказывался знакомиться с другими беженцами, и мама попросила меня взять его с собой в библиотеку, но стоило ему увидеть другого человека южноамериканской внешности, как он напрягался и хотел скорее уйти. Думаю, он боялся, что его снова схватят.

Мы нашли ему психолога, а я выжидала, не осмеливаясь делиться своими подозрениями с мамой. Мы взяли дополнительные смены, чтобы человек мог ходить к психологу и рассказывать о том, что с ним произошло. Я подумала, что притворщик не может притворяться двадцать четыре часа в сутки. Ложь наверняка отнимала столько сил, что рано или поздно он должен был от нее устать. Наверняка он сболтнет что-нибудь психологу. В ожидании я коротала дни в библиотеке, узнавая о подводных камнях анализов на ДНК. Я прочла, что анализ можно провести по слюне, оставшейся на почтовых марках или крае кофейной чашки; из образцов слюны выделяли ДНК и проверяли на соответствие. Но в большинстве лабораторий анализы на отцовство все же проводили по крови.

Через месяц после возвращения человека я сама пошла к психологу. Я не хотела записываться на прием и просто пришла и села в приемной. Приглашая пациентов, психолог приоткрывала дверь на небольшую щелочку, и я заметила, что на ней туфли на маленьком изящ ном каблучке и костюм с юбкой, волосы выкрашены в рыжий цвет и завиты тугими кудряшками. Она не потела даже в жару. Мама сказала, что она кубинка.

Ближе к концу дня женщина вышла и увидела меня в приемной. Испугалась, схватилась за ключи. Я велела ей не волноваться и назвала свое имя. Сказала, что хочу знать, выдал ли себя человек, назвавшийся именем Антонио Сантьяго, признался ли, что он самозванец. Женщина бросила на меня взгляд, полный жалости и тревоги, и опустила руку с ключами. Потом протянула руку мне.

– Пойдем в кабинет. Я угощу тебя чаем.

В кабинете, где росла большая пальма в кадке, она велела называть ее мисс Моралес и выслушала все мои подозрения. Я перечислила все случаи, когда человек выдавал свое истинное лицо. Изложила все доказательства и теории, а когда замолчала, она тоже замолчала. Она пристально на меня посмотрела, потом наклонилась и опустила локти на колени. Сказала, что ей нельзя мне это говорить, но она хочет развеять мои сомнения. Она достала папку и открыла ее.

– Здесь описание нашего первого сеанса. Правда ли, что твой отец однажды убил удава?

Я не ответила, и она пересказала все, что он ей говорил; описала его чувство беспомощности, когда убили Галана; и как он чувствовал себя неспособным уберечь свою семью, когда бабулю обстреляли с вертолетов. Я ответила, что настоящий папа мог рассказать обо всем этом самозванцу, когда они сидели в одной тюремной камере у партизан, а мисс Моралес спросила, известно ли мне, что папу похитили его собственные рабочие: у партизан были свои люди на нефтяном месторождении, а он до последнего момента ни о чем не подозревал.

Миссис Моралес сказала:

– Он знает, что тот пузырек с надписью «УДАЧА» ты на самом деле украла у бабули.

Я разинула рот, хотела что-то ответить, но не знала что, а потом мисс Моралес достала календарь и сказала, что мне тоже надо прийти к ней на прием. А я заплакала и призналась, что хотела провести анализ ДНК, и она в ответ выписала мне рецепт на лекарство.

Мисс Моралес усадила меня в приемной, позвонила маме и велела ей меня забрать. Через несколько минут она приоткрыла дверь на небольшую щелочку и сказала, что мама приедет за мной через час и я могу посидеть здесь, в приемной, или у нее в кабинете. Я поблагодарила ее и осталась в приемной. Взяла журнал. Думала, мама рассердится, но, когда она приехала, ее лицо ничего не выражало. Сначала я решила, что мы едем домой, но мы пересели в другой автобус, потом еще в один и очутились в больнице; там мама сказала медсестре,