Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас
Я много лет ждала этого письма, но теперь, держа его в руках, не могла заставить себя разорвать конверт. Сунула его в бюстгальтер и носила там несколько дней. Не знала, хочу ли читать то, что написала Чула.
Однажды, убравшись в хижине, я села на полу на кухне. Достала конверт. Чула наклеила марки, на которых спортсмен размахивал битой. Буквы моего имени, написанные чернилами, расплылись. Конверт сморщился и намок оттого, что я носила его близко к коже. Я достала письмо. Сначала я ничего не поняла, пришлось много раз перечитать одни и те же слова. И постепенно все сложилось.
В Холмах у нас был тайный язык, кодовые слова. Партизан мы называли энкапотадос, люди в капюшонах. Опасность – ла ситуасьон, ситуация. Как ситуация? спрашивали мы, и, если кто-то отвечал: плохо, очень плохо, мы знали, что лучше не выходить из дома, потому что энкапотадос, самооборонщики или военные что-то затеяли. Чула использовала кодовое слово «соль». Солью она называла последствия. Я знала, что ее отца отпустили. В Холмах ходили слухи.
Все помнили день, когда мать с двумя девочками, приходившие на мое первое причастие, явились искать меня после моего исчезновения. Они были все в грязи, вспоминали местные. Ну и поделом им. Местные рассказывали эту историю как сказку. Буря никого не щадит – так сказала та богачка, можешь себе представить? Эта часть истории нравилась местным больше всего; они не скрывали своего презрения к сеньоре Альме. Богачка сказала это матери, потерявшей трех детей, чей дом только что обрушился! Но что с них, богачей, возьмешь; они замечают лишь свою боль. Они же уехали за границу, живы-здоровы, работа есть. А донья Лусия? Сошла с ума и бродит по улицам, бедняжка.
Я знала, что и про меня в Холмах говорят то же самое. Бедняжка Петрона. Несчастная женщина, потеряла память.
* * *
Действительно, после того как донья Фауста нашла меня на пустыре, я первое время не помнила, кто я. Она назвала меня Алисией и рассказала, как меня нашла, – наверное, думала, что это поможет мне вспомнить, что было раньше. Мои раны воспалились, я билась в лихорадке, а донья Фауста рассказала, что она шла домой и случайно бросила взгляд на пустырь рядом с домом. В ту ночь было много светлячков, и она смотрела, как они вспыхивают в траве, и тут увидела тело. Все в синяках и вроде бы мертвое. На пустыре лежала избитая девушка; ее грязные трусы надели поверх джинсов. Донья Фауста подошла на три шага и увидела, что грудь девушки поднимается и опускается; она дышала.
Тогда донья Фауста оттащила меня на дорогу, привезла тележку и отвезла меня к себе домой. Она любила повторять, что светлячки привели ее ко мне и их послал Господь. Подарила мне маленький амулет в форме светлячка и велела носить всегда, хотя металл окислился и оставлял на коже синий отпечаток. Мне не нравился этот амулет. Я считала светлячков грязными насекомыми, маленькими летающими искорками, а привлек их запах мужчин у меня между ног.
Я была на четвертом месяце беременности, когда вспомнила Холмы. В памяти всплыла оранжевая гора, тропинка, идущая вверх по склону. Я вспомнила путь домой, но больше не помнила ничего. Донья Фауста пошла со мной. Мы карабкались вверх, и всех, кто встречался мне по пути, я спрашивала: вы меня узнаете? вы знаете, кто я? Местные таращились. Никто не отвечал. Я жила здесь когда-то, я точно помню, сказала я донье Фаусте. Мы взобрались почти на вершину. Встали посреди детской площадки; сбоку высилась стена, отделявшая инвасьон от приличного квартала, за ней проносились автомобили. Я ждала, надеялась, что ко мне вернется память, но тщетно. Я заплакала от отчаяния – я же здесь жила, я точно знаю, почему я ничего не помню? – и тут ко мне подбежал чернокожий мужчина, обнял, заплакал. Я замерла в его объятиях. Слава Богу, Петрона, слава Богу, повторял он, уткнувшись мне в шею.
Я обвела взглядом склон; значит, меня звали Петрона, подумала я.
Когда он отпустил меня, я вгляделась в его лицо и спросила: значит, ты меня знаешь?
Он потянул себя за нос. Конечно знаю, Петрона, конечно знаю! Он посмотрел мне в глаза. А ты меня не узнаешь?
Я покачала головой. Он сказал, что его зовут Воробей, что он мой парень и заботился о моей семье, пока меня не было, а еще что искал меня повсюду. Я вгляделась в его лицо и спросила себя, смогу ли полюбить человека с таким лицом. Тут он заметил мой живот. Перевел взгляд на донью Фаусту. Присел на корточки и уставился на мой живот.
Это твой ребенок? – спросила я.
Он встал, вытаращился на меня, потом на живот и кивнул. Да, ответил он. Ты была беременна. Мы ждали ребенка. С этими словами он снова меня обнял. Я чувствовала, как бьется его сердце – так он удивился.
* * *
У меня была фотография, на которой я сидела и держала на руках новорожденного Франсиско, а Воробей стоял у меня за спиной. На этой фотографии я еще не помнила, что было со мной раньше. Мой дом превратился в груду щебня, и я поселилась у матери Воробья; та готовила мне чай и варила бульоны. Это была крошечная старушка с ослепительно-белыми волосами, собранными в узел на затылке. Воробей сказал, что накануне моего исчезновения мы поженились, хотя, когда я впервые встретила его в Холмах, он представился моим парнем. Но наверное, он еще не привык называть себя мужем, ведь мы поженились совсем недавно. Его мать запричитала: почему ты мне не рассказал? Я расстроилась, потому что не помнила нашу свадьбу. Воробей предложил сыграть свадьбу заново. У вас с Мами будут новые воспоминания, и ты забудешь, как тебя ограбили и бросили на пустыре. Мы станем счастливой семьей. Мать Воробья улыбнулась сквозь слезы. Ты правда это сделаешь?
Воробей отвел меня в дом моего брата Урьеля. Я его не помнила. Не помнила Аврору, маленькую девочку, назвавшуюся моей сестрой. Я не знала, что говорить. Смотрела на стены. В углу стояла гитара. Наконец малышка Аврора встала и вышла. Вернулась
