Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас
В церкви Аврора несла малыша и бросала на пол розовые лепестки. Я ступала по лепесткам, которые Воробей купил специально по такому случаю. Мое свадебное платье было таким грязным, что я чистила его несколько часов. Мы заплатили портнихе, чтобы та его перешила. В ее гостиной в нескольких кварталах от Холмов я надела новое платье и, словно вспышку, увидела перед собой лицо другой женщины, державшей меня за руку. Ее глаза видели меня насквозь. Что это была за женщина? Когда она смотрела на меня, я чувствовала себя голой. Я не стала никого расспрашивать и пытаться узнать, кто она, но в день свадьбы думала о ней, когда слушала гулкое эхо своих шагов в каменных стенах церкви и смотрела на малышку Аврору, которая несла моего малыша, тихо плакавшего у алтаря, где священник нас венчал. Я чувствовала, как что-то взывает ко мне из прошлого, смотрела на высокий потолок церкви и преисполнялась стыдом, потому что лицо женщины с глазами-кинжалами, пронзавшими меня насквозь, заволоклось туманом, и я увидела лица разных мужчин, нависших надо мной, которые сменяли друг друга. Я встряхнула головой, прогоняя эти образы, и встала на колени перед святым отцом. Откуда взялись эти лица? Может, это просто видения.
Но со временем я научилась различать видения и воспоминания.
И вспомнила то, о чем не должна была вспоминать.
Я поняла, почему Аврора заплакала, отдав мне платье для первого причастия, которое когда-то подарила мне сеньора Альма, – поняла, почему она плакала в церкви, когда вела меня к алтарю. Она предпочла солгать, чтобы защитить меня. Но я не могла признаться ей, что все вспомнила.
Воробью я тоже ничего говорить не стала.
Моему сыну нужен был отец, а я знала, что сын не его.
Я приняла его покаяние.
Покаяние, что заставляло его вставать по утрам, идти на работу и приносить домой деньги, заработанные честным трудом. Покупать нам еду. Я потребовала, чтобы он построил нам кирпичный дом. Потребовала отдать моего мальчика Франсиско в нормальную школу. Каждый день я вспоминала Чулу, особенно теперь, когда Франсиско было примерно столько лет, сколько было ей, когда я впервые пришла работать в дом Сантьяго. Иногда я вспоминала, как лепила тело из вороха одежды под одеялом в комнате, которую мне предоставили Сантьяго. Тело из одежды неподвижно лежало в темноте и пережидало ночь. Глухое, немое, беспамятное.
Когда Воробей возвращался домой из поездки, которая обычно длилась несколько недель, я представляла себя таким телом. Воробей любил кормить Франсиско ужином и рассказывать сказки, но они скорее предназначались для моих ушей. Я полюбил твою Мами, потому что она была красавицей. Ты уже поселился у нее в животике, когда мы поженились в Холмах. На ней было белое платье и венок с длинной вуалью; та развевалась на ветру. Я представляла себя телом из одежды и улыбалась Воробью, мыла посуду, стелила постели.
Оставшись одна или наедине с Франсиско, я ощущала покой. Но бывало, видела в его лице черты, которые явно были не моими и принадлежали той ужасной ночи. Я любила Франсиско больше всего на свете. Мне хотелось рассказать ему свою историю. Жила-была девочка, о которой я заботилась. Однажды я перехитрила энкапотадос. Когда-нибудь мы с тобой уедем отсюда, уедем очень-очень далеко. Но пока я не могла ему рассказать, пока еще нет; он был еще маленький, не умел хранить секреты, а мне не хотелось, чтобы он выболтал лишнего Воробью.
Раньше мне казалось, что если у тебя ничего нет, то и надеяться не на что. Когда бойцы самообороны пришли на нашу ферму в Бояку, Мами велела нам, детям, притвориться глухими и слепыми. Мол, тот, кто ничего не видит и не слышит, имеет шанс спастись.
Мы стали глухими и немыми, но все равно все потеряли. Потом история повторилась, и мы потеряли еще больше. У нас не было выбора.
Мне хотелось рассказать обо всем Чуле, но я боялась, что письмо перехватят и прочтут. Я не могла придумать кодовое слово и с помощью шифра сообщить Чуле, как я себя чувствовала, как сделала она в своем письме. Но у меня была фотография, и на этой фотографии запечатлелось все, что я пережила. А может, и к лучшему, что я ей ни о чем не рассказала: меньше знаешь – дольше проживешь.
От автора
В основу «Плода Пьяного дерева» легли события моей жизни. До 2005 года, когда эта практика пошла на спад, похищения являлись повседневной реальностью большинства колумбийцев. Если кому-то и удавалось избежать похищения, среди его знакомых обязательно находился тот, кому довелось через это пройти: друг, член семьи, коллега по работе.
В доме, где прошло мое детство в Боготе, работала девушка, очень похожая на Петрону. И как Петрону, ее вынудили стать сообщницей похищения – речь шла обо мне и моей сестре; как и Петрона, столкнувшись с трудным выбором, та девушка пошла против организаторов похищения. Много лет я думала о ней и обо всех женщинах Колумбии, оказавшихся в безвыходном положении.
Моего отца тоже похищали. День, когда это произошло, и последующую ночь он описывал как самые долгие день и ночь в его жизни. Он сидел в темноте в убогой лачуге, связанный по рукам и ногам. Наутро его отвели к командиру партизанского отряда, и тут ему повезло: тот оказался его другом детства. Он похлопал отца по спине, обрадовался встрече, расспросил, как сложилась его жизнь, как семья, словно это был разговор двух друзей, которые давно друг друга не видели, но все это время отец был связан. Его отпустили. Моему дяде повезло меньше: он пробыл в плену полгода.
На момент написания этих строк крупнейшая партизанская группировка в Колумбии, ФАРК, распущена, и ее бывшие участники пытаются вернуться к жизни на гражданке. Много лет в Колумбии процветало насилие и коррупция, толкавшие людей на отчаянные поступки, повлекшие множество жертв. Преступники нередко сами становились жертвами, и так по
