Ингрид Рохас Контрерас
Плод пьяного дерева
Para ti, Mami
Для тебя, мама
© 2018 by Ingrid Rojas Contreras
© Jamil Hellu, фотография на обложке, 2025
© Змеева Ю. Ю., перевод на русский язык, 2023
© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026
© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2026
1
Фотография
Она ссутулившись сидит на пластиковом стуле на фоне кирпичной стены. Выглядит паинькой, волосы разделены прямым пробором. Губ почти не видно, но ясно, что улыбается. И поначалу улыбка кажется искусственной, но чем больше я приглядываюсь, тем больше убеждаюсь, что на самом деле она беспечная и даже, пожалуй, какая-то безответственная. В руках у нее сверток с новорожденным, лицо у того красное, по-стариковски сморщенное; по голубому кантику на одеяле я понимаю, что это мальчик. Потом смотрю на мужчину, стоящего за спиной Петроны. У него пушистые африканские волосы, он красив, он вцепился в ее плечо своей проклятой рукой. Я знаю, что он сделал, думаю я, и мне становится дурно, но кто я такая, чтобы решать за Петрону, кого пускать на семейный портрет, а кого нет?
На обороте стоит дата, когда фотография была сделана. Я отсчитываю девять месяцев назад и понимаю, что ровно за девять месяцев до этого мы с моей семьей бежали из Колумбии и прибыли в Лос-Анджелес. Переворачиваю снимок и внимательно смотрю на малыша, разглядываю складки и выпуклости вокруг темной дыры его раскрытого рта, чтобы понять, смеется он или плачет, потому что точно знаю, где и как он был зачат, и оттого теряю счет времени и думаю, что это я виновата в том, что Петроне было всего пятнадцать, когда в ее животе поселились эти косточки. И когда мама приходит с работы, она не кричит (хотя видит фотографию, конверт и адресованное мне письмо от Петроны) – нет, мама садится рядом, словно снимая тяжелый груз с души. Мы вместе сидим на грязном крыльце дома на улице Короны в Восточном Лос-Анджелесе, молчим и сожалеем, глядя на чертову фотографию.
* * *
Мы были беженцами, когда приехали в США. Теперь вы в безопасности, радуйтесь, говорили нам. Постарайтесь ассимилироваться, говорили они. Мол, чем скорее мы станем такими же, как они, тем лучше. Но определиться с выбором было трудно. Америка была страной, которая нас спасла; в Колумбии мы стали теми, кем стали.
Для превращения в американца существовала нехитрая математика: надо было знать сто исторических фактов (назовите хотя бы одну причину Гражданской войны; кто был президентом во время Второй мировой?) и провести на североамериканской земле пять лет, никуда не уезжая. Мы выучили факты и никуда не уезжали, но по ночам, когда я закидывала ноги на стену и клала голову на подушку, я думала: а где моя родина сейчас, когда я лежу с задранными вверх ногами?
Когда мы подали на гражданство, мой акцент уже стал менее заметным, и это была единственная ощутимая перемена во мне за все время. Год нас игнорировали. Мы похудели. Поняли, как мала наша ценность, как ничтожны наши притязания в этом мире. После оплаты сборов за подачу заявления денег совсем не осталось, и идти было некуда. Потом нас вызвали на собеседование, устроили еще одну – последнюю – проверку и одобрили нашу заявку.
На церемонии показывали ролик с белоголовыми орланами и артиллерийскими залпами. Мы принесли присягу. Я спела наш новый гимн, и нам сказали, что мы теперь американцы. Другие новоиспеченные американцы ликовали, а я вышла во дворик и запрокинула голову.
Глядя на качавшиеся на ветру пальмы, я понимала, что в такой момент положено думать о будущем и представлять, каким радужным оно станет, но все мои мысли были о Петроне и о том, что, когда мы виделись в последний раз, ей было пятнадцать, как мне сейчас.
Я нашла ее адрес в старом мамином ежедневнике. Но адрес был неточный, просто описание, как найти в Боготе нужный дом: Петрона Санчес, инвасьон 1 между 7 и 48 ул., 56 км, дом с кустом сирени. Я заперлась в ванной, включила душ и, пока ванная наполнялась паром, написала письмо. Я не знала, с чего начать, поэтому воспользовалась планом, которому нас учили в средней школе:
Шапка (3 февраля 2000 года, Чула Сантьяго, Лос-Анджелес, Соединенные Штаты Америки); уважительное обращение (Querida Petrona); само письмо должно быть написано простым и точным языком (Петрона, как поживаешь? Как семья?); не забыть разделить текст на абзацы и выделить их красной строкой (Моя семья в порядке. / Я читаю «Дон Кихота». / Лос-Анджелес – очень красивый город, но с Боготой не сравнится).
Далее нужно было переходить к прощанию, но я написала еще – что я чувствовала, когда мы бежали из Колумбии; как мы сели на самолет сначала из Боготы до Майами, затем до Хьюстона и, наконец, до Лос-Анджелеса; как я молилась, чтобы нас не задержала иммиграционная служба и не отправила обратно; как все время думала обо всем, что мы потеряли.
В наш первый день в Лос-Анджелесе солнце слепило глаза, и я уловила запах соли с океана. (Соль обожгла мне ноздри, когда я вдохнула.) Я написала целый трактат про соль, несколько абзацев, и никак не могла остановиться (Мы мыли руки с солью на удачу. / Мама экономила, боялась потратить все деньги, но соль покупала всегда. / Я прочла в журнале, что соль содержит костный порошок, и сначала решила, что это мерзко, но потом поняла, что и в океане полно костей животных. Песок на пляже тоже состоит из растертых костей, хотя бы частично.) В конце концов мне стало казаться, что «соль» – это что-то вроде кодового слова. Но я привыкла, написала я, и больше не чувствую запах соли.
Я завершила письмо этой фразой не потому, что так решила, а потому что слов вдруг не осталось.
Но я так и не задала единственный вопрос, ответ на который хотела знать: Петрона, что стало с тобой, когда мы уехали?
* * *
Когда от Петроны пришел ответ, я попыталась искать скрытые смыслы в обыденных строках – погода хорошая, к их дому в инвасьоне теперь ведет мощеная дорога, созрели латук и капуста.
Но в конечном счете было неважно, что ее ответное письмо состояло из банальностей, ведь все нужные мне ответы
