Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас
– Давай покажу тебе твою комнату.
Когда в доме появлялась новая служанка, мы с Кассандрой всегда чувствовали себя странно, поэтому шли в мамину комнату и смотрели мексиканские мыльные оперы до одурения, а потом переключали на англоязычный канал и смотрели «Поющие под дождем». Дважды в час фильм прерывались выпусками новостей. Мы уже привыкли, но все же недовольно ворчали. Я корчила гримасу и подпирала голову рукой, а репортерша перечисляла загадочные аббревиатуры: ФАРК 4, АНО 5, АДБ 6, ОСС 7, ООН, БДМН 8. Она рассказывала, что одна аббревиатура сделала с другой, но иногда называла просто имя. Обычное имя.
Имя и фамилию. Пабло Эскобар 9. И в океане загадочных аббревиатур это простое имя казалось рыбкой, разрезающей воды, чем-то, за что я могла ухватиться, чем-то, что отпечатывалось в памяти.
Потом опять начинался фильм: песни, желтые плащи, белые лица с розовыми щеками. Северная Америка казалась таким приятным местом. Дождь блестел на черном, вела борьбу с наркобизнесом.
как деготь, асфальте, у всех полицейских были хорошие манеры и твердые принципы. Нас это поражало. Мама всегда отделывалась от штрафов, пустив в ход хлопанье ресничками, мольбы и двадцатитысячную купюру. Подкупить полицейских в Колумбии ничего не стоило. Как и чиновников, нотариусов и судей, которым мама всегда приплачивала, чтобы ее пропустили вперед очереди, а ее заявку положили на верх стопки. Кассандра утыкалась носом в экран и подражала Лине Ламонт, красивой светловолосой актрисе, которая говорила ужасно неприятно, в нос. «Какой ужа-а-сный мужчина», – повторяла она, и мы смеялись. Она повторяла эту фразу много раз, и в конце концов от смеха мы валились на спины.
3
Дохлая мошка
Вдоме Петрона получила первые инструкции: ей предписывалось стирать, гладить и штопать одежду; оттирать полы, готовить, стелить постели, поливать цветы, подметать пол и взбивать подушки. Петрона не выглядела на тринадцать, хотя мама сказала, что ей именно столько. Лицо у нее было серое, глаза потухшие, как у старухи. Волосы подстрижены коротко, как у мальчика. Она носила белый фартук с кружевной оторочкой, как у парадной скатерти. Костяшки пальцев у нее всегда были красные.
Каждый день Петрона заканчивала работы в шесть. Ее комната была в задней части дома, за крытым патио. Возвращаясь из школы, мы с Кассандрой находили ее там: она сидела на кровати и слушала радио: из-под двери доносились приглушенные голоса мужчин, певших под тихую гитару. Мы ясно видели ее через незанавешенное окно. Петрона сидела неподвижно, прижав руки к груди. Иногда она раскачивалась, но обычно сидела, как безжизненная тряпичная кукла. О чем она думала, закрыв глаза? Подглядывая за ней, я воображала, что внутри Петроны все каменеет и, если оставить ее в покое, она превратится в камень. Иногда я была уверена, что уже почти превратилась, потому что ее щеки через стекло казались серыми, а грудь не вздымалась при дыхании. Петрона напоминала статую из гладкого гипса, какие выставляют во дворах частных домов и на площадях по всей Боготе: мама говорила, что это святые, но папа возражал, что это просто люди, которые сделали что-то хорошее и примечательное.
В доме за Петроной повсюду тянулся шлейф молчания. Ступала она беззвучно. Нарочно поднимала и ставила ноги поочередно, бесшумно, как кошка. Единственным звуком, возвещавшим о ее появлении, был плеск мыльной воды в большом зеленом ведре, которое она несла на второй этаж, держась за ручку обеими руками; вот тогда она ступала тяжело как слон.
Я слышала ее натужное дыхание, когда она таскала вещи вверх и вниз. Подносы с едой, швабры, мешки с одеждой, коробки с игрушками, чистящие и дезинфицирующие средства. Услышав первые охи и вздохи, я бросала на кровати недоделанную домашку и вставала у двери нашей общей с Кассандрой комнаты. Дверь открывалась налево, на лестничную площадку. Я смотрела на Петрону, а та смотрела на меня и вяло улыбалась. Потом, кашлянув, спускалась вниз и шла в мамину комнату. Я воображала, что в горле Петроны застрял кусок меха, ворсинки опутали ее голосовые связки, и потому она молчит; когда она откашливалась, мех слегка подрагивал и снова замирал, бархатный, как волосистый фрукт.
Оттого что Петрона всегда молчала, мама нервничала.
Мама очень старалась, чтобы Петрона заговорила. Она рассказывала бесконечные истории о своей семье с северо-востока, о своем детстве, об индейской бабушке, о том, как видела привидения. Но Петрона никогда ничего не рассказывала. Она лишь поддакивала маме: «Sí, сеньора Альма; no, сеньора Альма», и качала головой, желая выразить удивление или недоумение.
Нас с Кассандрой интриговало ее молчание. Мы специально крутились рядом, ждали, заговорит ли она с мамой. Решили, что она как уличная кошка, которую можно приманить блюдцем молока. Считали слоги, когда она удосуживалась что-то сказать. Соединяя кончик большого пальца с кончиками остальных пальцев, повторяли ее слоги про себя. Считали медленно и упорно и в конце концов пришли к выводу, что она никогда не произносила больше шести слогов подряд. Мы начали думать, что Петрона – поэтесса или, может, заколдована.
Я не говорила Кассандре, что при определенном освещении Петрона напоминает мне статую, а когда стоит неподвижно, кажется, что складки ее фартука застывают, как каменные складки одеяний у святых в церкви. Я знала: Кассандра скажет, что я дурочка, и будет потом еще долго надо мной смеяться. Поэтому тайком от нее я фантазировала, какое имя могло быть у Петроны, будь та святой: Петрона, матерь инвасьонов. Петрона, покровительница нашего тайного девичества.
По вечерам, когда Петрона уходила, мы шарили в ее комнате в поисках подсказок. Рядом с ее кроватью лежали модные журналы, а на подоконнике стоял тюбик красной помады. В ее комнате пахло стиральным порошком. На белой стене ванной у держателя для туалетной бумаги она нарисовала черными чернилами маленькие сердечки. Черные сердечки взлетали вверх, как дым, и исчезали за картиной с пчелиным роем, которую мама повесила еще до приезда Петроны. Я решила, черные сердечки доказывают, что Петрона – поэтесса, однако Кассандра сказала, что поэтесса не стала бы читать модные журналы и красить губы. Святая, кажется, тоже.
Дома мама следила за Петроной во все глаза. Ее глаза смотрели на служанку с высоты, подобно двум ярким смертоносным лунам. Мы с Кассандрой сидели на полу, разложив на кофейном столике учебники и тетрадки. Иногда мы отрывались от домашнего задания и, заглянув за спинку дивана
