Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

Я разглядывала плитку на полу аэропорта, не зная, чем еще заняться. Идет ли время или я застряла в аду, где минуты тянутся бесконечно? Кассандра сказала, что пора идти, но ноги не слушались. Я с трудом поднялась навстречу небольшой группе людей, вышедшей из дверей зала прилета. Люди проходили мимо, а я на нетвердых ногах стояла позади мамы и Кассандры. Среди прибывших была высокая блондинка с двумя маленькими мальчиками, плотный мужчина. Я попыталась встряхнуть ноги, но их как будто не было. Мимо прошла группа подростков, слева и справа, а потом мама и Кассандра завизжали и прыгнули в объятия незнакомого мужчины, и я вдруг поняла, что обнимаю тонкую хрупкую фигуру того же мужчины в незнакомой одежде с чужого плеча.

Все ощущения обострились.

– Папа?

Мужчина рассмеялся в густую черную бороду. Разве так смеялся папа? Я испуганно отдернулась. В отличие от его голоса по телефону этот смех не соответствовал моим воспоминаниям о папе. Во тьме я стану светом; в минуту нужды я буду повсюду. Черные кустистые брови не изменились, но вокруг глаз залегли глубокие морщины, щеки впали и обтягивали челюстные кости, а линия роста волос поредела, обнажив мягкую крапчатую кожу. Я пыталась сопоставить прежние папины черты и это новое, измученное страданиями лицо, на котором даже глаза были другими. Вспомнила, как в детстве Кассандра уверяла меня, что Пабло Эскобар при желании может изменить даже глаза. Я вцепилась в предплечье этого человека, и в голову закралась мысль: а что, если его подменили, что, если настоящий папа умер?

Кассандра сунула руку ему в карман. Ее лицо блестело от слез.

Она вытащила его руку из кармана, и я увидела, что на этой руке нет указательного и среднего пальцев. Я вытаращилась на обрубки; кожа на месте ран стала гладкой и блестела, как мокрая. Рука была правая. Страшный ответ на давний вопрос.

Неужели так просто – взять и отрубить человеку пальцы? – подумала я.

Измученный человек позволил Кассандре сжать его ладонь, а мама уткнулась лицом ему в грудь и произнесла: «Теперь ты дома, все будет хорошо». Я вгляделась в ее лицо, потом в лицо Кассандры, но не увидела ни тени сомнений, лишь облегчение. Когда мы сели в такси, я все еще была в шоке и недоумевала: как это только у меня остались сомнения? Повернула голову, и измученный человек посмотрел мне в глаза. Мой папа никогда так на меня не смотрел; в этом взгляде промелькнуло такое острое отчаяние и скрытая тоска, что я перестала дышать. Кассандра кусала верхнюю губу. Мама сцепила руки на колене. Никто не знал, что говорить.

Будь все как раньше, мы бы заговорили по-испански, зная, что водитель нас не поймет. Папа бы рассказал какой-нибудь исторический факт. Мама бы сказала: смотрите, мы едем вместе, как раньше. Помните, как мы все вместе ездили к бабушке? А Кассандра бы произнесла: хватит поминать прошлое, кому это интересно? Что на ужин? Что кто хочет?

Мы сидели вчетвером на заднем сиденье такси, сплющенные, как начинка бутерброда, и я ощутила на себе тяжесть времени. Годы и напряжение жизни в ожидании.

Если этот человек не папа, значит, ждать придется еще. Я соберу ДНК и накоплю денег на анализ. Я знала, что люди проводят такие анализы на отцовство, в этом не было ничего странного; я могла бы сделать то же самое.

И если окажется, что это не папа, мы представим результаты анализа в консульство, а потом правительство подтвердит, что партизаны нам солгали; будет расследование, и окажется, что папу давно казнили. Может, настоящего папу расстреляли и бросили его тело в джунглях. Я должна была знать, где его могила. Мимо проносились улицы Лос-Анджелеса. Я показала человеку высокие пальмы, заметила, что они такие же, как в Картахене, чтобы человек не волновался и почувствовал себя как дома: забыв об осторожности, он мог себя выдать. Человек слушал и потирал большим пальцем обрубки указательного и среднего. Мой папа никогда так не делал. Я смотрела на человека, сидевшего рядом в такси, и думала, что будет, если мы никогда не найдем папино тело.

Дома мама приготовила все папины любимые блюда: зажаренные до хруста кукурузные лепешки, стейк, салат с капустой и рис. Но человеку, которого мама с Кассандрой считали папой, было трудно есть. Он гонял еду по тарелке, и я заметила, что вся рука у него в комариных укусах. На бедрах были порезы и царапины, на запястьях – красные следы; такие же следы имелись на щиколотках, где его, должно быть, связывали веревкой; смуглая коричневая кожа там была оголена, воспалилась, и волосы в этом месте не росли. Сомнений быть не могло: этого человека тоже держали в плену.

Тут мама вспомнила про пальто, которое чистила каждый день в течение многих лет, и достала его из маленького встроенного шкафа у двери. Она вручила его человеку:

– Пока тебя не было, я каждый вечер чистила его, чтобы оно было готово к твоему возвращению.

Человек взглянул на пальто, и мне показалось, что он его не узнал; погладив шерстяную ткань, он положил пальто на колени.

– Спасибо, мама.

Мой папа тоже всегда называл маму «мамой», но, возможно, человек как-то выведал у него эту деталь. Или догадался.

* * *

В ту ночь в нашей квартире мы в первый и последний раз выслушали рассказ человека о его похищении.

– Я шел к машине в Сан-Хуан-де-Риосеко и загляделся на вершины Сьерра-Невады; тут из тумана вышли семеро, – начал рассказывать он. – Они сказали: «Не шевелись, будем стрелять. Твои дочери у нас, качако 67; ступай-ка с нами».

Ему завязали глаза. Партизаны вели его сквозь джунгли, толкая в спину, пока не дошли до лагеря. Там его посадили в лачугу.

Запахло джакарандой, воздух наполнился горько-медовым ароматом цветов, а партизан занес мачете над рукой человека и отрубил ему пальцы.

Когда пальцев не стало – а их не стало, потому что партизаны считали человека предателем, ведь раньше тот был коммунистом, а потом стал капиталистом, – человек вспомнил строки из Эмили Дикинсон: «Мне в дом пора: сгущается туман».

Он пробыл в плену две тысячи двести тридцать один день. Шестьдесят восемь раз его переводили из лагеря в лагерь. Четыре раза он слышал наше обращение по радио.

Потом человеку сказали, что собираются его освободить, и трое мальчишек проводили его на место обмена через горы. Они шли, раздвигая ветки и кусты дулами ружей. И до последней минуты человек думал, что они не отпустят