Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер

Ханукой наступил День рождения деревьев, потом Пурим. Илья был прав, народу пришло гораздо меньше, и праздника почти не ощущалось. Инны тоже не было, Илья сказал, что родители наконец подписали ей разрешение, и она уехала в Москву за визой. За Пуримом шел Песах, еврейская пасха, за пасхой День независимости. Во дворе на материной клумбе появились первые одинокие стрелки новой травы, а почтовый ящик был пуст, пуст, пуст. И в КГБ ее тоже не вызывали. Некоторое время она размышляла, не сходить ли туда самой, если уж история все равно выплыла наружу, но так и не решилась. Дважды она звонила Наде, и каждый раз Надя отвечала с заметным раздражением, что пока ответа нет.

– Что, не выпускают тебя? – спросила как-то Александра Николаевна.

– Пока нет.

– Хочешь воспитательницей? И зарплата побольше, и вообще. Ты же в школе работала, педагогический опыт есть.

– Нет, спасибо, – отказалась Марго, а потом пожалела.

Пятьсот рублей за проданные вещи были отложены на отъезд, жила она только на зарплату, и считать приходилось не только рубли – копейки. Но ей казалось, что это правильно, что ничего постоянного, устойчивого в нынешней ее жизни быть не должно, так и надо жить, на чемоданах, на гроши, чтобы не спугнуть судьбу. Так она и дожила до лета, а в начале июня позвонила Надя.

– Тебе дали разрешение, – сказала она. – Приходи в понедельник. Принеси семьсот рублей. Двести один рубль за пошлину и пятьсот за отказ от гражданства.

– Но я… у меня… да, конечно, спасибо. Во сколько приходить?

– Лучше с утра приходи. К девяти.

Марго повесила трубку. Радости не было, только панический ужас. Как могла она забыть, что есть еще пошлина, как?

Пятьсот за вещи плюс шестьдесят на сберкнижке. Оставалось сто сорок рублей. Она вытряхнула на диван содержимое кошелька, пересчитала. Двенадцать рублей. Пятьдесят три копейки. В воскресенье можно пойти на толкучку, продать книги, в субботу можно сдать в скупку золотую цепочку, подарок матери на окончание школы. Может не хватить, скорее всего, не хватит. Она сняла трубку, набрала Ленкин номер и тут же положила трубку. Нельзя, невозможно. Позвонить Глебу? В конце концов, он ей должен, красный «Москвич», совместно нажитое имущество, остался у него. Звонить не хотелось, но, обойдя еще раз полупустую квартиру и осмотрев немногие оставшиеся вещи, она поняла, что другого выхода нет. На сей раз он ответил быстро, узнал ее, удивился, спросил:

– Разве ты еще здесь?

– Мне нужны деньги, – сказала Марго. – Чтобы уехать, мне нужны деньги.

– Сколько? – спросил он, и Марго выдохнула с облегчением, уж очень не хотелось упоминать о «Москвиче».

– Сто пятьдесят рублей. В долг. Возможно, я не успею отдать тебе все, но большую часть отдам в течение месяца.

– Как тебе передать?

– Давай встретимся у кинотеатра, у «Спутника», – неожиданно для самой себя предложила Марго.

– Замыкаешь круг? – усмехнулся он. – Ну что ж, давай.

Весь июнь она прощалась – с Глебом, с соседями, с Ниной Анатольевной и учителями, с Александрой Николаевной и детским садом. Ни с Люськой, ни с Татьяной Владимировной прощаться не стала. Традиционную прощальную вечеринку тоже не стала устраивать. Советов, где купить, как вывезти и продать матрешки, балетные тапочки, веники и значки с серпом и молотом, она наслушалась на чужих вечеринках, список людей, кому надо послать вызов, от Ильи уже получила и ивритские кассеты и прочие материалы ему уже отдала. Она сходила в последний раз на кладбище, попросила у матери прощения, попросила у родителей удачи, сдала телефон, сдала в домоуправление ключи от квартиры, перевезла нераспроданные книжки Нонне Семеновне, съездила в Москву в голландское посольство за визой. Вернувшись в Корачев, еще раз сходила на кладбище, рассказала матери, что теперь за ней будет смотреть Ленка, и отправилась в Волчанск, на самое трудное из своих прощаний. Против ожиданий, Ленка не плакала, только вздыхала, слушая рассказы Марго о предотъездной суете. Привезенную Марго рукопись, одну из двух копий, спрятала в шкаф под постельное белье, потом сказала:

– Ежели у нас тут что-то сдвинется, поклянись, что приедешь.

– Клянусь, – сказала Марго. – В тот же день, как разрешат. Но писать я тебе буду, только если будешь отвечать. Хоть парой строчек. Не из принципа, а потому что… Ну, ты знаешь, если тебе это станет ненужно…

– Тебе нужно, а мне не нужно? Дура ты все-таки, Ритка, круглая дура, – сказала Ленка, утирая слезы. – А я-то мечтала, что наши дети вместе будут расти.

– Вместе они по-любому расти не будут, – невесело усмехнулась Марго. – Косте шесть, Насте два, а у меня ничего даже в проекте.

– Найди Борьку, – колдовским, ведьминым голосом велела Ленка. – Найди Борьку и женись на нем. Я тебя заклинаю, чтобы так и случилось. Ну вот, теперь сама ревешь как белуга.

– Белуха, – сквозь всхлипы машинально поправила Марго.

Вернувшись в Корачев, она забрала из вокзальной камеры хранения свои чемоданы. До поезда в Москву оставалось чуть больше трех часов. Все три часа она просидела в зале ожидания, ни на кого не глядя, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, словно превратившись в огромные часы, в которых тикает, двигаясь по кругу, стрелка и больше нет ничего.

Глава 13

I

Жара оглушила ее, накрыла плотным тяжелым ковром. Было трудно дышать, за пятьдесят шагов от автобуса до здания аэропорта она промокла насквозь и чувствовала себя неловко из-за расползающихся темных пятен под мышками, из-за блестящего от пота лица, из-за того, что после трех лет занятий ивритом с трудом различала отдельные слова – окружающие говорили слишком быстро.

В аэропорту работал кондиционер, и стало полегче. Их отвели в большую комнату с множеством окон, рассадили на жесткие железные, стоявшие в четыре ряда стулья, раздали по бутылке с водой и по бутерброду и велели ждать.

Вдоль стены напротив, разделенные низкими, в человеческий рост, перегородками, тянулись крошечные кабинки, Марго насчитала семь штук. В кабинках сидели женщины в одинаковых светлых блузках, с одинаковыми бело-голубыми платочками на шее, с одинаковыми белозубыми улыбками.

Через сорок минут вызвали Марго. Засунув в сумочку недоеденный бутерброд, она подсела к столу номер пять. Смуглая женщина с густыми бровями спросила:

– Ваше фамилия, имя, имя отца.

– Бородина Маргарита Алексеевна, – сказала Марго, протягивая ей бумаги.

Женщина глянула в паспорт, в оба свидетельства о рождении, перелистала слева направо лежащий перед ней толстенный гроссбух, достала из ящика серо-голубую книжечку, так сильно пахнущую типографской краской, что у Марго засвербело в носу, взяла ручку.

– Я