Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Ей нужно было сделать всего несколько шагов, чтобы оказаться на выступе, откуда просматривалось все озеро, лодку легко можно заметить, ведь сейчас их курсирует по озеру не так много — с песком на борту или с большими отесанными камнями, которые образуют словно бы стену вдоль обшивки.
Теперь все не так, теперь изобрели моторы. В давние времена этих лодок было много, они не бегали так быстро и походили на белых бабочек, распластавшихся под вами. Они плыли по воде против некрупных волн, вздувавшихся на ее поверхности, словно пузыри и прожилки на капустном листе; теперь на озере только что-то вроде черных червей, быстро ползающих по воде на брюхе, — да, все меняется.
Она не видела ничего, но все было видно прекрасно оттуда, где она стояла. Поверх круглых каштанов, которые располагались под нею, как множество готовых взлететь воздушных шаров, направо было видно устье Роны, и там Рона желтой лентой вливалась в озеро. Равнина, по которой текла Рона, была плоская, как лист бумаги. Напротив возышались горы, квадратные или треугольные. Наверху они отделялись друг от друга, а внизу соединялись и образовывали мощный откос, под ним вытягивались вдоль берега леса и фруктовые сады с городами и деревнями. Ко всему склону лепились разбросанные там и сям дома, походившие на стаи голубей, усеявших зелень лугов; а слева росли виноградники с их четкими линиями, расположенные друг над другом, желтоватые в это, июльское утро, желтовато-серые, и немножко голубые из-за воды под ними, поражавшей голубизной и распростершейся к западу насколько хватал глаз.
Она смотрит; смотреть можно долго, ибо это необъятно. А кроме того, там, на востоке, двигалось высоко в воздухе что-то вроде белых крыльев, словно туда спустился ангел, и воздух колыхался под его весом, как ветка под телом птицы, — то были горы и ледники.
Возле дома курил свою трубку отец Жоржетты. Дом был небольшой, низкий, одноэтажный и белый, а крыша — кирпичного цвета. Папаша Боркар молчал, он и вообще-то был неразговорчив. Он сидел на скамье, а у его ног, вытянувшись на боку во всю свою длину, лежал Маро, высунув язык и опустив уши; своим влажным языком он лизал серые камни мостовой, становившиеся от этого голубыми и белыми. У папаши Боркара седая эспаньолка, как во времена Наполеона III; руки лежат на коленях, он курит трубку, а в это время названивают два церковных колокола, но звонят несогласно, перебивая друг друга, — один высокий, другой низкий, — так бывают в семье нелады.
Колокольный звон доходил только до первого этажа горы, его не было видно; дело в том, что вся гора состоит из этажей, отвесно спускающихся к воде; и на уровне самого нижнего находится порт, чуть выше церковь, а тут — третий этаж, и когда звонят к мессе, то это где-то под вами.
Нахлобучив савойскую шляпу с плоскими полями, папаша Боркар покуривает трубочку, собака спит; время от времени Жоржетта вытряхивает через окно какую-нибудь тряпку. Потом она вновь устремляет свой взгляд к мысу, где опять много солнца и всюду мелькают серебристые блестящие точки, и все переливается, как дорогой шелк; легкий ветерок ласкает ей правую щеку; она повернула голову немного к западу, где на этот раз она увидела ее, «Водер», — какое чудное имя у этой совершенно черной большой лодки с двумя заостренными парусами, — имя ветра; и лодка подвигалась вперед, она двигалась навстречу нам по тихой воде, еще совсем маленькая там, вдали, но уже постепенно увеличивающаяся в объеме.
Теперь остается только ждать. Она разожгла огонь, поставила на него суп. Потом прошла к себе в комнату и начала прихорашиваться. Она повесила маленькое зеркальце на оконную раму, наполнила свежей водой кувшин, достала из шкафа голубое в горошек с белым воротничком платье.
Оттуда, где она теперь, ничего не видать. Виден только огород и соседние склоны. Вода отступила со всем, что она несет и любовно укачивает на своей волнующейся гордой груди. Солнце только что вышло из- за хребта, который оно сначала лишь пыталось преодолеть: зимой тут в течение трех месяцев тьма, летом темень лежит до десяти часов утра, — ведь мир полон несовершенства, и все-таки мир прекрасен.
Это и повторяла она про себя; впрочем, ей достаточно закрыть глаза — и перед ней встает лодка, и Жоржетта— вместе с ними. Она закрывала глаза: рыбаки тут, их пятеро. Им не надо ничего и делать, ветер дует, откуда нужно. Она видит Жозефа, который сидит верхом на доске, в тени одного из парусов, осторожно надуваемого ветром, время от времени парус колышется и рея, вдетая в большое железное кольцо, поскрипывает; полотно паруса приподнимается и натягивается осторожно, словно вздымающаяся от вздоха грудь; рядом с Жозефом — Клериси, а с другой стороны от Жозефа — Дюбуло. Ему выпала козырная дама.
Парус под рукой, как камень, — гладкий, твердый; Жоржетта наполнила таз водой и намочила в нем край полотенца. Вода тихо плещет о борт; это как звук разомкнутых губ, звук поцелуя. Он, Клериси, Дюбуло, Метраль.
Они вчетвером играют в карты. Папаша Пенже у штурвала. Он всем телом налегает на штурвал; иногда он опирается о штурвал спиной, не сходя при этом с места, тогда паруса сильно морщатся и реи чуть подрагивают, потом они как бы застывают и полотно снова натягивается. Парус направляется прямо на нас. Делать ничего не надо; они идут. Ваадский берег за ними смыкается с небом и удаляется все дальше и дальше, постепенно от него отделяется маленький городок в глубине залива с его постоялым двором, на верхушке крыши которого сияют золотые буквы вывески; сперва мыс, затем небольшой водопад — и вот уже необъятность виноградников. Она моет с мылом лицо, шею, руки. Ей надо только открыть глаза. И тогда вдруг она видит себя, потому что наше зрение описывает круг. Мы находимся сразу во множестве миров.
Кожа стала совсем красная, Жоржетта видит себя в квадратном зеркальце с черной с золотым плетением рамкой; видно лишь лицо. «Здравствуйте», — говорит она, довольная собой. «Здравствуй, как жизнь?» Да что же это я
