Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю

одному месту. Оказывается, в конце последней улицы, которая еще немного идет вверх, но уже не так круто, все меньше и меньше, так вот в конце улицы, в каком-то тумане передвигается с места на место множество перемешанных между собой огней, а в это время как бы легкий ветерок доносит до ваших ушей звуки музыки. Какое-то празднество, видимо. Народ шел, шел вместе с ними и Жозеф. Ему в лицо бил свет: красный, желтый, фиолетовый, и эти огни ударялись о крутящиеся зеркала и скатывались вниз, разбитые на кусочки. Лодочки на медных стержнях сверху вниз разрезали воздух, маня вас в другую жизнь. Лодочки вертелись по кругу. Музыка исходила из шестнадцати медных, начищенных до блеска труб, поставленных в четыре ряда. Люди сидели и стояли в лодках. По ним скользили, — то была новая система освещения, — огни: красные, желтые, фиолетовые, перемежающиеся, переменчивые, переливчатые. Толпа понесла его между двумя рядами лавок и пивных ларьков; он мало-помалу перестал сопротивляться и таким образом очутился перед большим круглым шатром — цирком. На нем громадными буквами было написано: «Континентальный цирк». Три-четыре деревянные ступеньки под расшитым жемчугом пологом вели к кассе, где сидела дама, но одновременно вы оказывались в девственном лесу. Все дело в разрисованных полотнах; их четыре. Он был под гигантскими деревьями с неведомыми цветами, с переплетающимися лианами, с желто-зелеными попугаями. И там бежала огромная, совершенно рыжая горилла, вытянув руки, оскалив зубы, что в два раза крупнее зубов человека, и ее шаг был в два раза длиннее шага человека, а впереди нее несся несчастный негр, пытаясь найти среди нас приют.

Хочется крикнуть: «Смелей! Не падай духом! Еще шаг и ты у цели». Но увы! Вдруг открылось, что между ним и нами разверзлась непроходимая пропасть.

Все это нарисовано.

Однако мы в Африке и в то же время — в Индии, и в Америке среди ковбоев. В Индии — танцовщица. У нее темная кожа.

Вокруг ее округлого и упругого тела два раза обертывается змея и сжимает его, и там, где она на него давит, образуется вмятина на коже. Ковбои, взмахнув над головой лассо, делают им два оборота в воздухе. Жозеф смотрит: где это мы? А, мы на полюсе. Ледяной панцирь расколот надвое, и в этой щели перед белоголубой стеной плещется немного воды; с этой стороны водяного оконца стрелок целится в белого медведя, стоящего на задних лапах; там, где у него должно быть сердце — маленькая красная пластинка.

Так где же мы? Мы — всюду. Мы покинули свою страну и находимся сразу во всех. Мы одновременно и в холоде и в тепле. То это льды, то жара Индии. Взметывается струя воды, нарисованная поверх нарисованного водоема, но вот стало заметно движение воды.

А танцовщица, тоже нарисована? Нет, она не нарисована, она двигается. Она чуть-чуть покачивает своими пышными бедрами и в то же время поднимает руки: и тогда те, что там, поднимаются по ступенькам лестницы, мужчина и женщина, двое или трое друзей, и человек, который один: о, одиночество! Ты покидаешь нас. Две девушки, потом и вся семья; Жозеф тоже поднимается. Достают кошельки.

Деньги больше не считаются: один франк, два франка, три франка — монеты и бумажки, столько раз зажатые в ладонях, считанные-пересчитанные, заботливо помещенные в застегивающийся карман жилета, в секретное отделение портмоне, в кармашек, закрывающийся с помощью язычка: ведь без этого не поешь, не обретешь убежища, не найдешь тепла — это запас, обеспечение черных дней; но нет больше ни черных дней, ни болезней и нечем больше рисковать. Потому что вы больше не живете своей жизнью. Два франка — и дело в шляпе. Два франка за меня, два франка за тебя. Вот они. Входите. Кто идет направо, кто налево от обтянутой гранатовым бархатом кассы под пологом; толстая дама протягивает вам билетики; красный, зеленый, голубой, белый — вы входите.

А в это время она снимала свою жалкую за пять франков девяносто пять сантимов блузу из белого шелка, такую, как у всех. И дешевенькое порабощающее вас белье с вашими инициалами, которое или отдают в стирку и прачка вам его приносит, или стирают сами в тазу — как они все делают. Но прощайте. Прощайте, другие женщины. Она отодвигает их и постепенно раздевается, части ее одеяния падают одна за другой на пол; остается лишь ее тело, и оно прекрасно. Ей его видно все целиком в зеркале, оно освещено с трех сторон, так что не отбрасывает тени, если не считать очень слабых, неуверенных теней, словно бы противоречащих каждому производимому ею движению. Это объявленная на афише мисс Анабелла. Это тело весомо, но в то же время должно быть невесомо, оно тяжелое, но в то же время оно должно быть легкое, у него свои законы, но у меня — свои. Прощай, жизнь, которая, в сущности, не жизнь, которую проводят, печально бродя по улице или склонясь над работой, прощай, или девять месяцев носят в себе бремя плоти, и потом еще дольше нужно носить ее на руках.

Она поднимает свои руки, словно собираясь улететь. Она скользит рукой по своему еще недеформированному телу. Живот плоский, а выше обе окружности — округлы. Она понимает чем владеет, ловкостью и силой, силой и свободой; но она понимает и чего ей недостает, чего у нее еще нет, и эти печальные знаки, начертанные все-таки на ней, — знаки ее принадлежности к человечеству. Она бросает через плечо, с высоты своей изогнувшейся шеи долгий взгляд на впадину поясницы, на всю свою атласную кожу, что сверкает, отбрасывая нежные отблески там, где ее приподнимает мышца, и потухает, когда мышца опадает, через одно плечо, потом через другое; но под кожей — вены, и на ней разные блики, пятна, ее структура несовершенна. Все это, есть в нашем теле, все, что выдает его низкоорганизованную природу и из-за чего оно должно умереть. Ведь смерть есть. Но я не умру, — думает она. Я буду как если бы я не должна умереть. И чтобы достичь полноты, она должна возвыситься над смертью, она должна покинуть свою оболочку, чтобы полнее осуществиться.

Ее теперь не узнать. Она менялась постепенно. Все, в чем она нуждается, все здесь приготовлено заранее, — ей остается только протянуть руку. На крючке в стене висит длинное шелковое трико: какое-то время оно, такое податливое и гибкое, держалось на кончиках ее пальцев. Она поднимает одну ногу. Она начинает снизу, снизу себя. Она вытягивает ногу, подтягивая к