люди говорят:
— Это Жоржетта.
— А о ком речь?
— О Жозефе Жаке, ее женихе.
Один из таможенников смотрит вдаль, на озеро.
Сложив руки рупором, он кричит:
— Эй, там! Остановитесь!
Но он не останавливается. Лодка делается маленькой: она уже далеко ушла от берега.
И вода внезапно вспыхивает, как когда кидают спичку в кучу стружек; над всем этим Жозеф; он там, на лодке, она теперь не больше черной точки, и с каждой ее стороны весла бросают белые огни.
Он не останавливается. Папаша Тапонье тоже прибыл, он тоже складывает руки рупором и подносит их ко рту:
— Эй! Жозеф, ты меня слышишь?
К счастью, вода разносит то, что говорят.
— Будь благоразумен, Жозеф... А потом будет видно...
Но на лодке продолжают грести, она удаляется к северо-востоку.
Один из таможенников вытаскивает револьвер и стреляет в воздух.
И гора отвечает. Она отвечает множеством отголосков этих выстрелов. Она собирает звуки и долго убаюкивает их, а сама в это время кричит: «О! О!» и жалуется, и стенает, она кричит:
— Не стреляйте, не стреляйте. Не делайте ему зла. Настигните его живым, умоляю.
Потом гора зовет:
— Жозеф, Жозеф, это я...
Но он уже не слышит ее. Гора в отчаянии, но ее уже греет щедрое солнце.
На берегу озера было три таможенника и два жандарма. Они спорили между собой. Один из таможенников протягивает руку в сторону запада. Они бросаются бежать в этом направлении: они рассчитывают найти там моторку, что заперта в сарае неподалеку отсюда.
А он гребет. Он их видит. Ларпен и Дюпор уходят с берега. Он видит, как на берегу суетятся люди, но он слишком далеко от них. Он слышит гору, которая его обвиняет, он улыбается. Он слышал выстрел, он улыбается. Он бросает весла; он понимает, что теперь у него будет много времени, все время. Он достает из кармана нож с острым лезвием. И гора тогда начинает жаловаться и сетовать, только он не слушает.
Он говорит:
— Сперва споем им песню. А вот, оказывается, и она.
Тогда гора еще раз:
«Жозеф! Жозеф! Поспешай... Они тебя схватят, Жозеф... Они пошли за моторкой...»
А он: «Песня-то, оказывается, вот она. Это ответ горе».
«Я пойду за ней следом...»
Он запевает песню, повернувшись к горе.
Он поднимает руку, времени достаточно.
Он держит в правой руке нож с открытым лезвием.
«Я пойду за тобою следом,
Ты не беги меня.
До самого края вселенной,
Хоть будет ночь черна...
Если надо, живой или мертвый,
И если земля кругла,
Я найду, я найду тебя
На другом конце земли...»
Он видит, что земля круглая; понимает, что надо уйти с земли. В последний раз слышит он зов горы: «Жо... Жо... зеф...», но из-за большого расстояния звук доходит до него приглушенным, едва различимым. Он ложится вглубь лодки. Он понимает, что у него есть время.
Шума моторки пока не слышно.
Он постиг, что земля круглая, и он постиг также, что выбрал правильный путь.
Он уходит туда, куда уходят облака. Легкий утренний ветерок подгоняет его вместе с ними. Рукой ощупывает он доски, служащие дном лодки; под его рукой они прогибаются, они все подгнившие, мягкие. Он видит, что идет туда, где она, чтобы соединиться с ней. Облако. Красивое облако вверху. Красивое облако над вами, под вами. Лезвие с одного удара погружается в доски, потом он вертит им вокруг его оси.
Он слышит голос Ларпена:
— Эй, Жозеф, что ты делаешь? Куда плывешь?
Он видит в то же время, что над ним с одной горной вершины на одном берегу к другой на другом берегу протянута нить. Наверху это или внизу? Он видит ее снизу вверх или сверху вниз?
Снизу ли, сверху ли — разницы никакой. Он еще раз поворачивает лезвие ножа; и она убегает, но он убегает от себя, и так он с ней соединится.
Она поднимается, она больше ничего не весит. Вся розовая, потом вся золотистая. Она ускользнула от смерти, но я через нее тоже ускользну от смерти.
Он еще и еще поворачивает нож в дыре, которую просверлил в толще доски.
Она стоит на воздушной пыльце, на колонне из тумана, на облаке; и в то время, как он опускается, погружается все глубже, он понимает, что все больше приближается к ней; его все еще зовут, но он уже ничего не слышит.
