Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Сегодня вечером на площади праздник, это уловимо, если прислушаться; доносятся звуки, и они становятся все слышнее; механическая шарманка с ее трубами, мелодия вальса, лопающиеся шары, зазывающий всех колокольчик: «Дамы и господа, представление начинается»; полезность — в сторону, ради игры, ради сказки; неделю — за одно воскресенье; реальность — за выдумку. На подвижной стеклянной полочке — горшки с гримом, цветные карандаши. Ей нужно только повернуть полочку — и все к ее услугам. Она как художник. Если художники, чтобы освободить нас от наших «надо» и чтобы излечить нас, прилагают свои усилия к картинам, то ей для этого достаточно ее самой. Они — в изображаемых ими лицах, она — в своей собственной коже. Они изменяют, она сама меняется. Меняется ее грудь, ее шея, ее плечи. Ее руки, которые она вытягивает, а затем поднимает, чтобы убедиться, что они без изъянов; она беспрестанно сравнивает себя нынешнюю с той, какой она будет, какой она хочет быть, какой она мало-помалу и все больше и больше становится, благодаря своему возвышению над нами. Оттенки, изъяны уходят по мере того, как она их открывает, сидя перед зеркалом и все больше приближаясь к нему, наклоняясь над ним.
Из флакона она выжимает на губку немного белой как молоко жидкости — это пудра. Розовые локти, белые руки.
Она розовая, она белая и голубая под этими отсветами, этими солнцами, под нежными серебристыми огнями, под фальшивыми драгоценными камнями в колье, но на ней они не фальшивые, под браслетами из фальшивого золота, которые она надевает на руку, но на ее руке — они из настоящего золота.
И потом еще у нас красный рот, но недостаточно красный. У нас есть что-то незавершенное. Наше естество стенает в нас: стенают наши волосы, наши брови. Брови не четко очерчены, не слишком густы, а волосы не пышны и к тому же редки; и поэтому нужен карандаш или пинцет и нужны еще железки — все, что человек нашел в природе, чтобы реализовать свою природу, то есть превзойти ее.
Однако Жозеф не мог больше понять, пребывал ли он в шуме или в тишине, ибо то была музыка, что не назовешь ни тишиной, ни шумом. Жозеф примостился на одной из ступенек, которые громоздились вокруг круглой арены — центра представления, куда были направлены все взгляды; и музыка объявила Ее, ведь подготавливает и комментирует все музыка, и музыка сказала: «Сейчас появится Она».
А пока что Жозеф смотрел на двух актеров, у одного из которых на груди была луна, а у другого — солнце. Они заранее приветствовали ту, что должна была явиться. В широких развевающихся одеждах, которые все время собирались в складки, они были похожи на дерево, что треплет ветер. Они смеялись, переставали смеяться... Музыка играет, потом умолкает, — так бьется наше собственное сердце. Наконец солнце и луна склонились, и вот в природе, но и не в природе, появилась она — та, которую объявили, та, которую нам обещали, — такая белая, такая чистая, такая вся ваша и вместе с тем такая далекая, — о, какая далекая от вас.
Светила снова приветствуют ее; Жозеф — в растерянности. Она перед ними — женщина; больше, чем женщина: вся — сила и красота. Она поднесла к губам руки и послала воздушный поцелуй, сперва одной рукой, потом другой, а потом вроде бы забыла о вас. Она подпрыгнула на обеих ногах и мы увидели, как она отделилась от земли, и земля ее больше не удерживает, ибо они больше не связаны друг с другом, как мы, — мы ведь выходим из земли, уходим туда обратно… Ее тело поднимается вертикально. Оно на проволоке. Земля осталась внизу и сожалеет о ней, такой праздничной, сверкающей и словно бы слишком прекрасной, сожалеет, что недостойна больше ее носить.
Все следят за ней взглядом: куда же она направляется? Куда она нас ведет? Глаза поднимаются следом за ней, их приковывает к себе эта дорога в воздухе.
Уходящая вверх проволока, начинающаяся прямо перед ней, вскоре теряется в наклонном беге и обрывается в пустоте: и нет ничего, кроме нее, лишь одна она идет в счет; они все сопряжены с ней, она их мысль; запрокинув головы, они видят, как она вытягивает ногу, прекрасную розовую ногу, потом другую прекрасную розовую ногу и висит в пустоте прямо над ними.
Ей достаточно света, чтобы удержаться. Она делает два-три шага, скользя по свету.
Она на воздушной пыли, на колонне из пара, она стоит на облаке, и музыка качает ее, а она стоит на одном месте; вот она подняла руки, блеснули ее белые подмышки. Она вытягивается, она чувствует себя в воздухе совершенно свободно. Бедро выпирает вперед, взбухает, раздувается у колена с обеих сторон, а другая нога, все такая же круглая, скользит назад. Тело подается вперед, волосы летят вперед, руки тянутся вперед. Они белы, по ним скользят розовые, нежные, чистые отсветы. Они словно из перламутра, они словно из слоновой кости. Сперва она уронила их, потом они начинают трепетать, как крылья бабочки, они подрагивают и раздвигаются. Они медленно поднимаются, прозрачные, пронизанные светом дня, голова поднимается вслед за ними. И тут вновь увидели ее лицо, и лицо ее улыбалось.
Прекрасная улыбка обрамляла ее зубы. Улыбка без усилия и без принуждения, улыбка без начала и конца. Улыбка, которая никогда не сможет кончиться, потому что никогда не начиналась, и зубы были белы, а рот был красен, и волосы нежно ложились на плечи мягкими прядями, а плечи под ними были широкие и белые, с тенью между ними, которая подрагивала, как колосья ржи под ветром.
Теперь она стояла, вся вытянувшись, там, наверху, в воздухе, и видно было, как местами ее кожа то поднимается, то опускается, снова взбухает и опадает, словно в хорошую погоду короткие волны на озере.
Она вся была только музыкой, то наступавшей, то отступавшей — бег, лёт, дым, облако; она поднялась еще выше, все выше над нами, и Жозеф вынужден был поднять голову, чтобы глядеть на нее, — и вдруг она покинула нас.
Ногой она что-то толкнула в воздухе, и ее подбросило.
И Жозеф уже больше не видел ее, ибо она проткнула полотно палатки и исчезла в этой дыре.
II
Так вот с другой стороны водяного поля, которое надо пересечь на лодке, появился савойский паренек; здесь Жоржетта, его невеста, она ждет его.
Это
